— И как же я себя повела? — спрашивает она, и ее горло едва заметно шевелится под моей ладонью. Эта вибрация проникает мне под кожу, заставляя член встать еще яростнее. Что она со мной делает? Неужели это часть ее чар?

— Я не могу быть уверен, что ты не прикончишь меня или кого-то из команды, — с трудом выдавливаю я, чувствуя, как голос становится хриплым и тяжелым. — Так что у меня нет выбора — придется тебя заковать.

— Вернуть птичку обратно в клетку? — ядовито бросает она.

— О нет, в клетку ты больше не сядешь. На этот раз тебя ждут цепи.

— Цепи?! — вскидывается она, пытаясь вырваться.

Я держу ее крепко.

— Тише. Ты сейчас вылитый твой невыносимый муж. — Я делаю паузу. — Или, пожалуй, покойный муж. Знаешь ведь, теперь мне придется за многое отвечать перед командой — и русалка мертва, и заложник.

— Это ты убил русалку, — выплевывает она.

— Из милосердия, — напоминаю я. — А теперь изволь следовать за мной.

Крепко держа ее в тисках, я вывожу ее из комнаты с трупами, веду вниз по лестнице и спускаюсь в трюм. В одном конце трюма мы держим пленников и скот, если случается брать его на борту, а остальное пространство занимают запасы сухофруктов и сухарей, пороховые погреба, бочки с водой и провизией, а также отсек для награбленных сокровищ. В противоположном от арестантской конце корабля находилась небольшая каморка, где хранились цепи на случай особых происшествий. Именно туда я и привожу Марен.

Здесь царит кромешная тьма, но я могу управиться с этим хоть с закрытыми глазами. Я быстро поднимаю ее руки над головой, пропуская цепи от потолочной балки к наручникам на запястьях, а затем надеваю ножные кандалы, разводя ее ноги ровно настолько, чтобы она не могла сделать шаг, но сохраняла способность стоять.

— Ублюдок! — кричит она, извиваясь и выкручиваясь. — Ты не имеешь права так со мной поступать!

Я усмехаюсь, нащупываю поблизости коробок со спичками и чиркаю о стену, зажигая висящий рядом фонарь. Я отставляю его в сторону, чтобы не мешал, и принимаюсь разглядывать ее, пока язычки пламени пляшут по ее лицу, заливая комнату игрой света и теней.

Она смотрит на меня с издевкой, ее лицо искажено ненавистью, но, как и прежде, чем сильнее она меня ненавидит, тем сильнее меня к ней тянет.

— Давай-ка взглянем, кто ты на самом деле, дорогая, — говорю я ей. Шагнув вплотную, я кладу руки ей на грудь, пальцами цепляясь за края лифа — ткань все еще влажная от крови из сердца Эрика. Одним резким рывком я разрываю платье пополам.

Она вскрикивает, а я замираю, уставившись на ее обнаженное тело так, будто меня только что ударил сам господь Бог.

Она сложена словно богиня, творение самого божественного провидения. Ее грудь полная, тяжелая, соски под воздействием прохладного воздуха затвердевают крошечными розовыми бугорками, а гладкая белая кожа покрывается мурашками под моим взглядом. Живот мягкий и округлый, так и просящийся о прикосновении, бедра широкие, икры на их фоне кажутся совсем тонкими и короткими. Сначала мне кажется, что я вижу то, что ищу, какой-то намек на ее истинную природу. Если она из тех русалок, что умеют менять плавники на ноги, должны же у нее быть чешуйки? Но никаких следов чешуи нет — лишь естественные белые и розовые полоски, пересекающие ее плотные бедра и живот, самые обычные для женщины.

Я обхожу ее со спины и проделываю то же самое с платьем, распарывая его по шву посредине так, что оно опадает по бокам, удерживаемое лишь на руках. Я ожидал увидеть рыбный изогнутый позвоночник или какое-нибудь колдовское тавро, связывающее ее с тьмой, но вместо этого вижу лишь гладкую кожу, упругие, ладные ягодицы и…

Ее спину. Я прищуриваюсь, разглядывая пересекающие спину линии и шрамы. Но они появились не от скачков роста или сверхъестественного происхождения. Это следы от порки.

В моей груди раздается низкое ворчание, похожее на предостережение.

— Мне нужно спрашивать, кто с тобой это сотворил? — выдавливаю я.

— Я уже со всем разобралась, — холодно бросает она, и добавлять тут нечего. Принц, за которого она вышла замуж, принц, который унижал ее и избивал весь их брак, теперь мертв, и погиб от ее рук. В самом буквальном смысле.

Я возвращаюсь к ней лицом.

— Нашел то, что искал? — спрашивает она. Голос ее звучит ниже, чем прежде, переливаясь шелком. Что-то в ее интонации заставляет меня напрячься.

— Решил, что это лишь честно: раз ты видела меня голым, настала моя очередь посмотреть на тебя, — отвечаю я. Я стою близко, совсем близко, но чем дольше я смотрю на ее губы, на засохшую на них кровь, тем сильнее мне хочется ее поцеловать, и я знаю, что она того же добивается. Нужно держать дистанцию. Кто знает, когда эти игольчатые зубы могут вернуться.

Я отступаю на дюйм назад, вне зоны досягаемости ее зубов. Но оторвать взгляд от ее глаз по-прежнему не в силах. Да и не хочу. Я должен ежесекундно следить за ней. Ее глаза гипнотизируют напрочь.

— Я выгляжу для тебя сносной? — спрашивает она, и чувственный прищур ее глаз слегка смягчается, а в голосе проскальзывает намек на уязвимость.