Я вздыхаю и смотрю на небо, чувствуя себя невероятно беспомощным. Это чувство мне не свойственно, более того, оно редкое. Но я чувствую, что теперь в моей жизни появились трудности, которых раньше не было, и я не уверен, чем в итоге всё закончится. После смерти Венлы, но особенно после смерти Хилы, я лишился одного из своих главных качеств — позитивного настроя. В прежние времена я всегда был оптимистом и верил, что всё образумится. Даже после смерти отца я все еще верил, что в конце концов всё будет хорошо, если просто продолжать идти вперед.

Но потом умерла Венла, и я начал терять часть этой веры. Было несправедливо, что она умерла вскоре после моего отца, что мне пришлось справляться с тем и с другим.

Затем умерла Хилла, и я полностью потерял веру во вселенную. Я утратил способность надеяться, что все будет хорошо, потому что теперь знаю: никаких гарантий нет. Жизнь не делает скидок только потому, что тебя уже вбили в грязь. Она не дает тебе вздохнуть лишь потому, что ты и так тонешь. В ней нет ни капли милосердия. Я бессмертен, но даже мне не удается избежать смерти. Порой она повсюду вокруг меня.

Однако последние несколько лет я наконец-то чувствовал возвращение к прежнему себе.

Но теперь… теперь…

Я тяжело выдыхаю, вглядываясь в звезды в поисках ответов, и тогда…

Я нахожу их.

Высоко на вороньем гнезде у самого верха бизань-мачты стоит женщина, обрамленная бесчисленными звездами, и ее иссиня-черная пряди растворяются в ночном небе.

— Марен, — шепчу я, гадая, какого черта она забыла на самой верфе. Судя по тому, как близко она стоит к краю площадки в ста футах над землей, она вот-вот сорвется навстречу своей неминуемой смерти.

Я подбегаю к мачте и начинаю карабкаться по канатам, ведущим наверх, веревки раскачиваются подо мной, пока я пытаюсь преодолеть сто футов как можно быстрее.

Наконец я достигаю вершины, и ветер хлещет мне по лицу.

— Марен, — произношу я, подтягиваясь на платформу.

Она резко оборачивается ко мне, едва не перевалившись назад через низкое ограждение, и я стремительно бросаюсь вперед, притягивая ее обратно.

— Что ты творишь? — шепчу я, обхватывая ее за талию и прижимая к себе так, чтобы между нами не оставалось ни единого зазора. Она одета лишь в сорочку, ее черные волосы развеваются на плечах, а глаза широко раскрыты от испуга.

— Я не могла уснуть и всегда хотела забраться сюда, — тихо говорит она. — Прости.

Я сглатываю ком в горле, всматриваясь в ее лицо.

— Нет. Не извиняйся. Ты просто меня напугала, вот и всё.

— Ты думал, я собираюсь прыгнуть? — спрашивает она, и ее взгляд на мгновение задерживается на моих губах.

Я слабо улыбаюсь, но эта улыбка не приносит успокоения.

— Я видел тебя с тем осколком стекла на днях и… думаю, вспоминаю то, как мы встретились.

— Когда я врезала тебе по лицу.

— Когда я спас тебя.

Она отводит взгляд с кривой ухмылкой.

— Ты меня не спасал.

— Ты тонула, — напоминаю я, и моя хватка на ее талии становится крепче, одна ладонь распластывается по ее спине, прижимая к себе так, будто отпустить ее сейчас — значит потерять навсегда.

— Ты тонула и даже не пыталась с этим бороться, — добавляю я. — И я не виню тебя за это. Все те издевательства, через которые тебе пришлось пройти, сожаления, что до сих пор отравляют тебя. От этого женщина может сойти с ума. От этого кто угодно сойдет с ума.

— Разве что, — медленно произносит она, показывая краешек розового язычка, чтобы облизать губы, — разве что теперь я и впрямь сошла с ума. — Она бросает на меня взгляд из-под ресниц, полный дикой решимости. — Разве нет? Что есть безумие, если не ярость? Если не чудовище?

Не выпуская ее талию из крепкой хватки, я подношу ладонь к ее щеке, чашечкой охватывая лицо. От моего прикосновения ее глаза закрываются, а грудь вздымается от дыхания.

— Тогда, пожалуй, мы оба безумны, если безумие и чудовища — это одно и то же, — шепчу я. — Но мы можем сойти с ума вместе. Мы можем утонуть в нашем безумии вдвоем.

Ее горло вздрагивает, когда она сглатывает слюну, и я подаюсь вперед, касаясь кончиком носа ее носа. Я чувствую, как жар ее губ притягивает жар моих. Где-то вдали гремит гром, и от наэлектризованного воздуха волоски на моих руках встают дыбом.

— Иногда… — шепчет она. — Иногда мне кажется, будто я рассыпаюсь на части. Сначала медленно, а потом разом.

— Ты не рассыпаешься, дорогая, — говорю я, произнося слова так близко, что мои губы касаются ее губ. — Ты просто встаешь на свое место.

— И это место — рядом с тобой? — спрашивает она, и ее рот движется напротив моего, едва ли это можно назвать поцелуем.

— А как ты думаешь? — отвечаю я, а затем сокращаю оставшееся расстояние. Я целую ее жестко, глубоко, целую с чувством полного обладания. Мой язык скользит по ее языку, ее рот раскрывается шире, впуская меня, а руки удерживают ее на месте, держат прямо здесь, со мной, и этот поцелуй сближает нас так интимно, что это не уступает близости тел, а может, даже превосходит ее.

Ее руки взметнулись вверх по моим плечам, вцепляясь в них, и мое сердце снова делает кувырок, соперничая за внимание с зародившимся желанием.

Я на мгновение отстраняюсь, пытаясь выровнять дыхание и упорядочить мысли, и прижимаюсь лбом к ее лбу, остужаемому ночной прохладой.