— Отец — наследственный дворянин, точнее из разорившегося рода, если это еще кому-то интересно. Был им. Но от его знатной фамилии давно ничего не осталось, — Он замолчал, подбирая слова.

Я не торопил. За шестьдесят лет за прилавком я научился одной простой вещи: когда человек собирается рассказать о том, что его мучит, самое полезное, что можно сделать — это молчать и ждать.

— Когда мать ушла от него, отец сломался. За год из нормального человека превратился в то, что вы видите в канавах у вокзала. Пил. Потом пил больше. Потом потерял работу, потому что ни один человек не станет держать управляющего, который к полудню не может стоять. Дом продали за долги. Наследственный титул не кормит. Сейчас он откровенный бомж, по-другому не скажешь.

Алексей говорил ровно, без надрыва, перечисляя факты. Но пальцы на колене были сжаты.

— Наташа дает ему денег каждую неделю. Жалеет, хотя ей самой вряд ли хватает. Он приходит, она дает. Я знаю, потому что он приходит и ко мне, но я его всегда гоню взашей.

Алексей сжал кулак.

— Я презираю его за слабость. За то, что он сдался, — продолжал он. — У него были дети, была фамилия, было положение, и он все это выбросил, потому что жена изменила. Люди переживают и куда худшее и не превращаются в животных.

Он произнес последнее слово тихо, но с такой концентрацией отвращения, что по звуку можно было догадаться, сколько раз он повторял его про себя.

— Вы пробовали выполнить задание? — спросил я.

— Пробовал, — ответил Алексей. И по тому, как он это произнес, я понял, что продолжение будет скверным. — Нашел его в ночлежке на Портовой. Привел к себе домой. Хотел одеть, отмыть, посадить за стол, поговорить по-человечески. Ушел в другую комнату подобрать ему что-нибудь из одежды, не было меня минут пять.

Алексей замолчал. Скула у него ходила ходуном.

— За пять минут он нашел шкаф с бутылками, выломал дверцу, разбил две бутылки об пол, третьей кинул в мою собаку.

— В собаку? — вскинул я бровь.

— Да, Дужа. Ей уже девять. Ребро ей сломал. Четвертую бутылку влил в себя и полез на подоконник. Я вернулся на грохот, он уже наполовину висел на улице. Третий этаж. Я оттащил его от окна, а потом…

Он не закончил. Но было понятно.

— А потом вышвырнул, — сказал я.

— Вышвырнул, — кивнул Алексей. Ни тени раскаяния на его лице не было.

За окном по набережной проехала повозка, колеса простучали по мостовой.

— Понимаю, — сказал я. — Человек, который бьет бутылкой собаку, и у меня не вызывает нежных чувств. Но это не причина приходить ко мне с двумя головорезами.

— Я не собираюсь извиняться, — сказал Алексей.

— Я и не прошу. Я прошу подумать.

— О чем?

— А что если мягкость, о которой говорил ваш дед — это не помощь?

Он посмотрел на меня.

— Вы всю жизнь решаете проблемы силой, — продолжил я. — Когда отец вас разочаровал, вы его вышвырнули. Когда шкатулку не отдали, вы привели людей. Ваш инструмент — это кулак, голос, давление. Ваш дед это знал. И задание, которое он вам дал, как мне кажется, не в том, чтобы помочь отцу. Помочь вы могли бы ему в той же манере, просто впихнув денег, как подачку.

— Тогда в чем?

— Нужно поговорить с ним. Откровенно. Высказать все, что накопилось. Не кричать, не бить. Сесть напротив и сказать ему в лицо то, что вы носите в себе. Это и есть мягкость для человека, который привык решать все ударом.

Алексей смотрел на меня с выражением человека, которому предложили лечить разговором перелом.

— Поговорить, — повторил он и слегка скривился.

— Поговорить. Два условия из трех уже выполнены. Игорь простил мать, Наталья ушла от мужа. Осталось ваше. Я не обещаю, что разговор поможет. Но хуже, чем сейчас, уже не будет.

— Вы не знаете моего отца.

— Не знаю, — подтвердил я. — Но уже понял, что ваш дед не ставил невозможных условий. Он был жесткий, но справедливый. И если бы он считал вашего отца безнадежным, он не привязывал бы к нему ваше задание.

Алексей молчал. Барабанил пальцами по колену. Перстень тускло поблескивал.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Допустим, я попробую. Но если вы думаете, что я пойду за ним в ночлежку, то вы ошибаетесь. Я его увижу и поколочу раньше, чем он откроет рот.

— Я найду его сам, — сказал я, решив увидеть конец этой истории уже чисто из любопытства. — Приведу сюда, приведу в порядок. Вам останется только прийти и поговорить.

Алексей посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом. Впервые без вызова, без привычки давить. Он пытался понять, есть ли подвох, и не находил.

— Зачем вам это? — спросил он.

— Потому что шкатулка стоит у меня на полке, занимает место, вы с братьями и сестрой постоянно наведываетесь. Но лишней платы я от вас не прошу. И мне хотелось бы, чтобы все три условия были выполнены, и дело наконец закончилось.

Ответ был достаточно прагматичным, чтобы Алексей ему поверил. Люди вроде него не доверяют альтруизму, но прагматику понимают.