Она посмотрела на меня, покачала головой и ушла к себе. Я спустился в торговый зал, сел за прилавок и стал ждать.

***

К семи вечера Иван сидел на стуле в торговом зале.

Остатки опьянения вернулись после сытной еды и долгого перерыва после холодного душа: глаза были чуть мутноваты, руки подрагивали. Но в целом перед нами сидел человек. Не тень, не призрак из подворотни, а худой, бледный, коротко стриженный мужчина в чужой одежде, подвязанной веревкой, который выглядел так, будто очень долго болел.

Сема стоял у стелажей. Ася сидела за прилавком.

Колокольчик звякнул.

Алексей вошел и остановился на пороге.

Он посмотрел на отца. Иван поднял голову и увидел сына. Узнал. Не сразу: сначала по глазам пробежало что-то неуверенное, потом он сглотнул и выпрямился на стуле.

Алексей сжал челюсть. Я видел, как у него ходят желваки.

Тишина стояла такая, что я будто бы услышал, как Лиза в раме чуть шевельнула ногой.

Я поставил второй стул напротив.

— Садитесь, — сказал я Алексею.

Он сел. Медленно, не отрывая взгляда от отца.

Я отошел к прилавку.

— А теперь поговорите, — сказал я. — Как отец с сыном.

Глава 3

Они сидели друг напротив друга и молчали.

Иван смотрел на свои руки, лежащие на коленях. Пальцы были чистые, ногти обрезанные. Но сидел Иван с таким видом, словно на скамье подсудтмых.

Алексей же смотрел на отца. За прилавком Ася перебирала склянки, стараясь не шуметь. Сема стоял в сторонке, скрестив руки.

Молчание длилось долго. Но наконец Иван кашлянул.

— Как собака? — спросил он.

Алексей не ответил. Иван повторил, чуть громче:

— Собака. Которой я… в прошлый раз. Как она?

Сема на протяжении дня несколько раз напоминал Ивану об этой истории. Негромко, без давления, просто вставлял между делом: «Собаке ребро сломали. Не по-человечески». Иван каждый раз вздрагивал и отводил глаза. Теперь, видимо, решился спросить.

— Жить будет, — сказал Алексей.

— Я хочу извиниться. За это. Я не помню толком, что произошло, но мне рассказали, и я… мне стыдно.

Алексей кивнул. Иван опустил голову.

Снова молчание. Минута, две. Часы в моем кармане тикали ровно, и в тишине торгового зала я слышал каждый щелчок. Ася у прилавка замерла с тряпкой в руке, глядя на двоих мужчин.

— Тебе ведь было не двадцать. Сорок три, — сказал Алексей.

Иван поднял голову.

— Сорок три года. Взрослый мужик. Работа, дети, обязательства. Почему ты после ее измены превратился в… это? — скривился Алексей и провел рукой в сторону отца.

Жест вышел резким, но в нем не было былого презрения, скорее усталость.

— И не надо мне говорить про то, как ты ее любил. Я знаю, что не было там никакой особой любви. И от того только хуже, — добавил он.

Иван молчал. Я подумал, что он не ответит. Прошло десять секунд, двадцать. Иван смотрел на свои руки и шевелил пальцами, будто перебирая слова, прежде чем произнести.

— Ты прав, — сказал он наконец. Голос у него был тихий, хриплый, совсем не похожий на голос человека, который полдня назад требовал водку. — Любви особой не было. Была привычка. Дом. Порядок. Утром завтрак, вечером ужин. Я знал, что завтра будет как вчера, и послезавтра тоже, и через год, и это меня устраивало. Я не был счастлив, но я был… на месте. Понимаешь? Стоял на месте и думал, что это и есть жизнь.

Он помолчал. Потер запястье.

— А потом оказалось, что все, во что я верил, было враньем, — продолжил Иван. — Не только она врала. Я сам себе врал, что у меня все хорошо. Что мне этого достаточно. Что если я каждый день делаю одно и то же, значит, все правильно. А когда вранье рухнуло, за ним ничего не оказалось.

Иван поднял голову и посмотрел на Алексея.

— Когда я узнал, что она с другим… во мне что-то кончилось, — признался он. — Вера, наверное. Вера в то, что мои усилия чего-то стоят. В то, что если я встану утром и пойду на работу, то это нужно. Я утром просыпался и лежал, и не мог вспомнить, зачем вставать. Ноги не слушались. И руки не слушались. И голова тоже.

Иван замолчал, потер колено, посмотрел в окно. Потом продолжил:

— Первую бутылку я выпил на третий день после того, как она ушла. Сказал себе: одну, чтобы заснуть. На следующий вечер еще одну. Через неделю я пил утром, чтобы дойти до работы. Через месяц мне стало все равно, дойду или нет. Управляющий терпел два месяца, потому что знал меня пятнадцать лет, а потом перестал терпеть.

Он говорил об этом ровно, без надрыва, перечисляя факты своего падения. И от этой ровности было хуже, чем было бы от слез.

— А мы? — спросил Алексей. Голос у него чуть дрогнул, но он сразу его выровнял. — Мы не были причиной?