Сокращенным именем она меня почти никогда не называла, и это всегда было значимо, так что я принял ее слова всерьез.

К середине недели Лавка окончательно вошла в прежний ритм. Ася спускалась в зал с самого утра и находила себе дело по силам: переставляла мелкий товар и надписывала ярлыки, и с покупателями вела долгие разговоры, явно истосковавшись по людям, после которых те уходили с покупкой и с видом людей, получивших сверх нее бесплатный совет.

Сема вернулся к работе в саду и на кухне. А я снова смог заниматься в мастерской и читать книги в библиотеке.

В очередной день после обеда, в затишье между покупателями, колокольчик впустил гостя, на котором взгляд остановился сам собой. Мужчина был очень высок, Семе он уступил бы разве что сантиметров пять, при этом идеально пошитое зимнее пальто сидело на нем как влитое, а виднеющиеся из-под него пиджак, сорочка и галстук были подобраны с непререкаемым вкусом.

[Вот таким ты станешь, милый, когда вырастешь!] — хихикнула Лавка.

Лет ему было за сорок, у висков пробивалась седина, но двигался он легко и с естественной грацией. Я оглядел его, как оглядывают добротную работу, и про себя честно признал, что сделан гость на совесть.

— Добрый день. — Голос у него оказался под стать всему остальному, глубокий, поставленный. — Мне вас рекомендовали как мастера по разного рода артефактным приборам. Возьметесь?

— Смотря что с прибором.

— У меня дома стоит голограф, недавно купил.

Я одобрительно хмыкнул. Это был артефакт иллюзионного «семейства». Принцип у него был тот же, что у переговорных иллюзионов: объемная проекция. Только служил он не для разговора, а в качестве зеркала: прибор снимал вставшего в специальный круг человека и потом показывал его же объемной картинкой на том же месте. В более дорогих версиях можно было даже записывать недолгие движения.

Причем, в отличие от иллюзионов, проецировавших «призрачный» образ, голограф создавал идеальную копию, которую невозможно было отличить от оригинала со стороны.

— Что с ним произошло? — уточнил я.

Он чуть смущенно вздохнул.

— Мне показалось, что зону съемки можно чуть расширить, потому что из-за моего роста у меня обрубало макушку. Там есть регулировочное кольцо, я его начал крутить и, кажется, переборщил. Теперь прибор показывает меня в виде столба серого тумана. Сходство есть, но я рассчитывал на большее. Почините?

— Починю, — кивнул я. — Дело несложное. Поедем к вам, либо можете привезти его ко мне сюда. Разумеется, выезд оплачивается отдельно.

— Деньги не вопрос. — Он помотал головой. — Едемте прямо сейчас, если у вас нет других планов. Мой возок у дверей, обратно доставят.

Планов у меня не было, а прокатиться по хорошей погоде и посмотреть интересный прибор в работе хотелось. Я кивнул и пошел в мастерскую собирать выездной саквояж.

Когда уже собрался и вышел обратно, сверху спустилась Ася, у которой был перерыв на обед. Она скользнула по гостю обыденным взглядом, и вдруг остановилась. Глаза у нее округлились. Она почти сбежала по ступенькам, пока мы не ушли, и встала перед гостем, задрав подбородок и на глазах покрываясь румянцем.

— З… здравствуйте.

[Ася? Заикается? Я не сплю?]

Глава 5

— Добрый день, девушка, — улыбнулся гость.

— Вы Родион Поветский, — сразу опознала его Ася.

— Виновен. — Гость чуть поклонился, и в лице у него зажглось удовольствие, привычное, хорошо выдержанное. — Узнали?

— Я была на ваших чтениях. В Новограде три года назад. — Ася выкладывала это короткими залпами, как выкладывают козыри в картах. — Я читала все ваши книги. Все до одной. Я ваша поклонница. Огромная.

— Новоград, — повторил он с теплом. — Хорошие были чтения, зал стоя провожал. Приятно встретить преданного читателя.

Я закрыл саквояж и посмотрел на нее внимательнее. Ася стояла к гостю чуть подавшись вперед, прижав руки к бокам, будто забыла, куда их надо девать, и смотрела на него снизу вверх с таким придыханием, с каким при мне не смотрела еще ни на что, включая Сему.

Она почувствовала взгляд и поняла, что я, судя по лицу, не понимаю торжественности момента, и обернулась ко мне.

— Петр. Это же Поветский. Тот самый. Романы его читает пол-империи. Женская половина. И он еще и пьесы для театра пишет, их в столице ставят, — объяснила она.

— Не смущайте вашего мастера, — сказал гость, впрочем, нимало не препятствуя. — Для него я владелец сломанного прибора, и это сейчас самая главная из моих ролей.

Против воли я взглянул на него по-новому. Сорок с лишним лет и выправка гвардейца, а пишет, стало быть, романы о любви. Забавно.