Половину бурьяна я к обеду одолела, вторую честно оставила на потом, но двор уже было не узнать. Открылась тропинка к ручью, у навеса висели и сохли пучки, крапивные, полынные, ромашковые, каждый на своем гвоздике. Пахло сеном и горькой травой. Руки у меня горели от крапивы, несмотря на тряпку, которой я их обматывала, спина честно напоминала о себе. Зато двор становился двором, а не лесной опушкой.

Пообедала я вчерашней кашей и взялась за загон.

Место выбрала у южной стороны, где забор стоял целехонький, с подветренной стороны, чтобы зимой не задувало. В дело пошли жерди, которые я вчера отложила, когда рубила сушняк, и еще пришлось добрать с опушки. Я рубила колья потолще, в руку, затесывала концы и вбивала обухом в мягкую землю, плотно, кол к колу, частоколом, чтобы ни лиса морду не просунула, ни хорек не протиснулся. Одной стеной загона стал сам забор, три другие выросли за пару часов работы. Поверху я связала колья бечевкой для крепости, а сверху положила жерди крест-накрест и придавила камнями, от всякого, кто умеет прыгать.

В углу загона из хлама образовался куриный терем. Старая бочка, без крышки и без дна, уложенная на бок, одним торцом вплотную к забору, чтобы не сквозило. Внутри сено, поперек жердочка-насест. От дождя сверху кусок старой доски с наклоном. Хоромы не хоромы, а от непогоды укроет, и гнездо есть где устроить.

Я отошла, посмотрела на дело своих рук и осталась довольна. По молодости у нас в деревне такой загородкой весь птичник обходился, и ничего, жили.

За курами я нарочно собралась ближе к вечеру. Сонную птицу переносить легче, переночует на новом месте, утром проснется и примет его за родное, это еще тети Мананина наука. Я взяла моток бечевки, платок побольше и отправилась в деревню.

У колодца меня нагнала Зося с пустыми ведрами. Расспросила куда я собралась и подсказала.

— К Улите, стало быть, надо. — Она пристроилась рядом, ведра у нее позвякивали в такт шагу. — Пошли, провожу, мне в ту сторону. Ты с ней построже. Она хитрющая, как лиса о двух хвостах. Приезжим завсегда старье сплавляет. В том годе мельникову зятю такого петуха продала, что он кукарекать не мог, только сипел.

Дальше Зося болтала про своих. Про мельника, про то, что у Роситы корова стельная, а у самой Зоси молока девать некуда, хоть на дорогу выливай. Деревенские новости лились из нее, как из радиоточки. Я слушала и мотала на ус. Информация лишней не бывает, а молоко, которого девать некуда, я запомнила отдельно. У меня с послезавтрашнего дня работник на харчах, и крынка в день ему обещана.

Улитин двор я оценила еще от калитки. Крепкий, ухоженный, с высоким птичником. По двору с солидным достоинством разгуливали куры, десятка два, при них состоял огромный петух в изумрудных перьях. Сама Улита, сухонькая, востроносая, в темном платке по самые брови, возникла на крыльце раньше, чем я успела постучать.

— Кур ей, — проскрипела она, выслушав меня и разглядывая с головы до ног. — Городская, что ли? Кур она держать собралась. Ты их хоть раз в руках держала, кур-то, или только в супе видала?

— Держала, — честно ответила я.

Держала, и еще как. У тети Мананы, моей соседки по даче, царствие ей небесное, было десять несушек, и я эти дачные науки за пятнадцать лет прошла от и до. И кормила, и поила, и от пероеда лечила, и рубила по осени, чего уж там. Дача она многому научит.

— Ну гляди, ученая.

Улита распахнула калитку в птичий загон. Изнутри пахнуло теплом, пометом и сеном. Бабка цепко глянула на меня, поджала губы и вдруг ловко, одним движением, выхватила из общей толпы пеструю курицу.

— Вот. Красавица, а не птица. Спелая, ладная. Отдам за пять медяков, и то только из уважения, что ты новоселка.

Красавица висела у нее под мышкой и смотрела на меня мутным равнодушным глазом. Я молча приняла птицу в руки и начала осмотр. Так. Гребень бледный, сморщенный, сухой на ощупь. Клюв длинный, переросший, желтый, как старая канцелярская линейка. Ноги в грубых чешуйчатых наростах, шпоры сточены. Живот под пером жесткий, поджатый.

Медкомиссию гражданка не проходила ни по одной статье. Хоть сейчас на пенсию по выслуге лет.

— Хорошая птица, — согласилась я, возвращая курицу. — Заслуженная. Лет пять честно отработала, теперь ей одна дорога, в суп, и то варить долго придется. За суповую птицу пять медяков дорого, тетя Улита. Ей два медяка красная цена, и то по большим праздникам.

Улита моргнула. Из-за забора, я видела краем глаза, уже заглядывали две соседки. У одной в руках застыло на весу коромысло. Представление шло при полном зале.

— Чегой-то в суп? — Бабка задрала подбородок. — Она несется!

— Неслась. Года два назад, и то через день. Гребень смотрите какой, бледный да сухой. У рабочей несушки гребень алый, теплый, налитой. Клюв отрос, ноги в наростах, это возраст, его не спрячешь. И живот твердый, поджатый, а у птицы, которая несется, он мягкий, разношенный. Хотите, при вас прощупаю любую вашу молодку для сравнения?