— Ты никак заблудилась, красавица. Лавка с лентами и бусами на другом конце деревни.

— Ленты мне без надобности. Мне нужен молоток, гвозди, топор и хорошие петли с засовом.

Кузнец аккуратно, без стука, положил молот. Подошел ближе, вытирая ладони о фартук. Смотрел он на меня как на говорящую козу. С интересом, но без доверия.

— Молоток. Тебе.

— Мне.

— А гвоздить кто будет? Муж, брат?

— Я и буду. Или у вас в деревне гвозди какие-то особенные, женской руке неподъемные?

За спиной кузнеца хохотнул подмастерье и тут же сделал вид, что закашлялся. Кузнец крякнул, почесал бороду и полез на полки.

— Гвозди тебе подо что? Гвоздь он разный бывает.

— Дверь навесить. А еще пол перестелить да крышу перекрыть, но это работа с досками, тут одной пары рук мало.

— Постой. — Он обернулся со связкой в руке и прищурился. — Пол перестелить, крыша течет. Это ты, выходит, та, что в развалюхе старой Готты поселилась? У леса?

— Новости у вас тут быстрее ветра.

— Деревня. — Гаррик хмыкнул в бороду. — У нас чихнешь на одном конце, на другом уже здоровья желают.

Гремел он на полках долго, выбирал придирчиво. На стол передо мной легли молоток с гладкой ясеневой ручкой, топор со свежим топорищем и две связки гвоздей, завернутые в тряпицу, покороче для досок и подлиннее для петель. Петли он перебирал отдельно, откладывал, взвешивал на ладони. Наконец выбрал пару потяжелее и добавил к ним кованый засов в ладонь длиной.

— Работа честная, железо доброе. Восемь медяков за все.

Началось самое интересное. Торговаться я умела и любила. Тридцать лет очередей, рынков и завхоза Клавдии Семеновны, у которой я выбивала перевязочный материал для отделения, стояли за моими плечами несокрушимой стеной.

— Восемь. За топорище с трещиной?

Я взяла топор и повернула его к свету. Трещина там была скорее царапина, волосок у самого обуха, но кто же признается.

— Где трещина? Нет там трещины!

— Вот здесь, под самым обухом. Сегодня волосок, а через месяц, на первой сырой колоде, будет щель. Шесть медяков, мастер, и я никому не скажу, что вы продаете женщинам лежалый товар.

— Лежалый?!

Кузнец побагровел и навис надо мной всей своей шкафообразной тушей. Дышал он как самовар. Я не отступила ни на шаг и смотрела ему ровно в бороду, выше все равно не доставала. В приемном покое на меня, бывало, замахивались граждане и покрупнее. Правда, тех обычно держали санитары, а тут санитаров не наблюдалось.

Пауза затянулась. Подмастерье у мехов замер, боясь дышать. Потом в рыжей бороде что-то дрогнуло. Кузнец запрокинул голову и захохотал так, что с полки посыпалась мелкая скобянка.

— Ну и зубастая! — Он утер глаза кулаком. — Юшка, глянь на нее! Мужики мне в глаза такое сказать боятся, а эта стоит и не моргает! Семь медяков, зубастая, и забирай, пока не передумал. И засов в подарок. Такой боевой бабе в доме без засова никак нельзя, а то мало ли кто на огонек забредет.

— По рукам, мастер…

— Гаррик.

— По рукам, мастер Гаррик. Меня Светлана зовут. Будет еще нужда в железе, приду к вам.

— Заходи. — Он ссыпал мои медяки в карман фартука и прищурился. — Слышь, Светлана. Про пол и крышу. Одна не осилишь, дранку класть дело хитрое. Спросишь Косого Тима с нижнего конца, он с доской и дранкой сам управляется, за еду и пару медяков полдеревни перекрыл. Скажешь, Гаррик прислал.

Вот так, с покупками и с первым союзником, я вышла из кузни. Провожал меня Гаррик уже другим взглядом. Уважительным.

К Косому Тиму я завернула сразу, не откладывая, пока совет, как говорят, не остыл. Двор его на нижнем конце я нашла по штабелю досок под навесом. Сам Тим оказался жилистым мужичком неопределенных лет, с прищуром на левый глаз, за который, надо думать, и получил прозвище. Говорил он мало, слушал внимательно, глядя при этом куда-то мимо меня, что при его прищуре выглядело загадочно.

Я перечислила по пальцам. Перестелить пол у дальней стены. Перекрыть северный скат крыши. Навесить на оба окна крепкие ставни, чтобы закрывались изнутри на засовчик. Доска и дранка его, харчи и медяки мои.

— А стекла? — спросила я на всякий случай. — Возят к вам стекла?

— Возят. — Тим глянул на меня с сомнением. — По осени купец из города бывает, у него и стекло, и пузырь бычий. Только стекло, хозяйка, кусается. За один твой проем как за хорошую козу отдашь.

Я прикинула свои капиталы и мысленно махнула рукой. Коза мне самой была нужнее окон. Стекла подождут до зимы, а вернее, до денег. Пока обойдемся ставнями, днем открыла, на ночь заперла, и никакой зверь не страшен.

— Пять медяков в день, — сказал Тим, поразмыслив. — И харчи.

— Четыре с половиной. И крынка молока сверху, каждый день.

Тим поскреб затылок, посмотрел мимо меня еще загадочнее и кивнул. Сговорились. Придет послезавтра с утра, как закончит у старосты.