Потом я подсела к огню, развязала мешочек и пересчитала остаток. Кучка медяков за один день заметно отощала. Три серебряные монеты я не тронула, но и они, будем честны, погоды не делали. Арифметика выходила простая и неприятная, как утренний обход после праздников. Деньги заканчивались куда быстрее, чем хотелось .А прибавляться им было неоткуда вовсе.

Я затушила костер, зашла домой,задвинула засов, послушала его солидный лязг и легла. Кузьма по-хозяйски устроился в ногах.

«Запасы кончатся, и что дальше?», думала я, глядя в темноту на отсветы углей. «Побираться не пойду, к Фаронам на поклон тем более. Проедать последнее удел слабых. Нужен постоянный источник, хоть маленький, хоть с воробьиный нос. Капля по капле, а ручеек течет».

За стеной звучал ночной лес.. Под боком сопел кот с новым именем.

С источником я решила разобраться завтра. И заснула раньше, чем додумала эту мысль до конца.

12

Утром я проснулась с готовым решением. Так бывало у меня всю жизнь. С вечера загружаешь в голову задачу, утром получаешь ответ. Голова за ночь сама раскладывала все по полочкам, только успевай записывать.

Ответ был простой. Если каждый день бегать в лавку за едой, никаких медяков не напасешься. Нужно, чтобы еда сама у меня во дворе водилась. А что в деревне водится само и притом каждый день? Правильно, куры. Две несушки дают в день два яйца. С двумя яйцами в день мы с Кузьмой с голоду уже не помрем ни при каком раскладе. Яйцо продукт универсальный, хоть в кашу, хоть в тесто, хоть соседям на обмен. А дальше можно и о наседке подумать, и о цыплятах, и, чем боги не шутят, о собственном курином поголовье.

— Кузьма, слушай приказ по гарнизону, — объявила я коту за завтраком. — Сегодня заводим кур. Учти сразу и запомни навсегда. Куры это не еда. Куры это кормильцы. Кто тронет несушку хоть когтем, пойдет жить в лес, к тем, которые воют. Вопросы есть?

Кузьма сощурился и обернул лапы хвостом. По наглой морде было видно, что своя точка зрения на кур у него имеется, но озвучивать ее он до времени не станет. Дипломат.

Только сначала курам требовалось жилье. В дом птицу не поселишь, не место птице в жилье, птице положен загон во дворе. А вот с двором у меня были сложности. Двор зарос так, что где там что стоит, я толком и не знала. Бурьян поднимался по пояс, а местами и по грудь, и даже забора из этих джунглей было не разглядеть, торчали только верхушки столбов.

Значит, с бурьяна и начнем. И место под загон расчистим, и хозяйство свое наконец разглядим, что мне тут, собственно, досталось.

Дергала траву я с разбором. Прополка у меня быстро превратилась в сортировку, как в приемном покое. Этим лечить, этим кормить, это на выброс.

Крапивы вдоль забора стояли целые заросли, жгучей, злой. Молодые верхушки я оборвала в подол, из них выйдет и похлебка, и начинка в лепешки, зелень по весне первое дело. Остальную крапиву резала и вязала в пучки, сушить под навесом. Сушеная крапива зимой на вес золота, и людям в суп, и курам в мешанку, несутся от нее так, что только успевай яйца собирать. Это я еще от тети Мананы знала, она своим несушкам крапиву запаривала всю зиму.

Лебеды намяла охапку, молодые листья в дело, в тесто и в похлебку, не деликатес, но сытно. Одуванчиков накопала с корнями, листья вымочить от горечи и в еду, худая зелень лучше никакой. У самого крыльца, на утоптанном, нашлась ромашка, мелкая, пахучая, аптечная. Эту я собирала бережно, в отдельную тряпицу. Ромашка это желудок, это горло полоскать, это младенца искупать, если что. Аптека под ногами, даром что мир другой.

Подорожник я тоже не обошла, нарвала листьев покрупнее, сполоснула в ручье и развесила сушиться. Порезы и ссадины в хозяйстве дело ежедневное, а бинтов тут не продают. Полынь, серебристую и горькую, срезала охапкой. Пучок в дом от моли, остальное курам в подстилку, от блох и всякой мелкой нечисти лучше средства не придумали. Пижму, что желтела у забора, тронула с осторожностью, пучок повесила у двери от мух, а курам ее нельзя, ядовита, это я помнила твердо.

А самое ценное для будущих кормилиц росло прямо посреди двора, на самом солнце. Мокрица, нежная, сочная, стелилась ковром, и птичья гречишка, спорыш, тот самый, что топчется у любого деревенского крыльца. Для кур это первое лакомство, лучше всякого зерна. Эти полянки я не тронула, пусть растут, кормилицам на выпас.

Заодно с бурьяном открылся и забор. Осмотрела я его с большим интересом, как наследство, собственно, им он и был. Столбы у Готты стояли дубовые, вкопанные на совесть, такие и за пятьдесят лет не шелохнутся. Со стороны деревни и с южной стороны и жерди держались крепко, хоть коня привязывай. А вот со стороны леса два пролета сгнили и завалились внутрь. Дыра выходила такая, что заходи кто хочешь, хоть лиса, хоть соседская коза. Я пошевелила гнилую жердину носком ботинка. Труха.

Забор я мысленно дописала Тиму к списку, вслед за полом, крышей и ставнями. Доска у него своя, столбы стоят, работы на день.