Деньги любят счет. Это правило исправно работало в любом мире. Я расстелила плащ, высыпала на него монеты и разложила кучками. Медяки к медякам. Монеты покрупнее, с выбитым профилем неизвестного мне бородатого правителя, легли отдельно. Три серебряные монеты отправились в самый дальний угол. Неприкосновенный запас. Его я решила зашить в подол при первой возможности. Старую школу не пропьешь.

Считала я долго и вдумчиво, дважды, как ревизия в конце квартала. Одна беда, местных цен я не знала вовсе, так что вся моя бухгалтерия пока была вилами по воде. Сколько здесь стоит хлеб, сколько гвоздь, сколько курица, предстояло выяснить сегодня же, в деревне, и уже от этого плясать. Одно я знала твердо, по опыту жизни. Денег всегда меньше, чем кажется, и кончаются они всегда раньше, чем рассчитываешь.

«Значит, тратим с умом и сразу на главное», подвела я итог. «Инструмент, гвозди, посуда, крупа, соль. Остальное потом, по мере поступления средств».

Средствам, правда, поступать было пока неоткуда. Но эту мысль я отложила на вечер. Утро вечера мудренее, а у меня и без того дел стоял полный двор.

Дверь у меня по-прежнему не запиралась. Окна зияли дырами. В любую из них ночью могла влезть хоть лиса, хоть кто покрупнее, вспоминать про ночной вой не хотелось. Ночевать третью ночь в проходном дворе я не собиралась.

Завтрак у нас с котом вышел скромный. Ему последний кусочек сыра из тех, что собрала в дорогу Марта, мне остатки хлеба с водой из ключа. Кот управился первым и уставился на мой хлеб.

— Даже не мечтай, — сказала я ему. — Вечером будет каша. Дотерпишь.

Я умылась у лесного ключа, до скрипа, ледяной водой. Расчесала волосы, заплела косу и убрала под платок. Отряхнула платье, оттерла ботинки пучком травы. Встречают по одежке. Идти в деревню замарашкой означало сразу занять место на самой нижней ступеньке, а я на нее не подписывалась.

Кот проводил меня до края двора и уселся на пенек с видом сторожа на проходной.

— Хозяйство на тебе, — сказала я ему. — Чужих не пускать.

Дорога до деревни заняла минут двадцать неспешным шагом. Мой сарай стоял на отшибе, у самого леса, и от крайних дворов его отделял пустырь с бурьяном по пояс. Утро выдалось ясное, с росой. Пахло травой, дымом и чем-то неуловимо деревенским, чем пахло когда-то у бабушки в Полтавской области. От этого запаха у меня защипало в носу. Я велела себе не раскисать и прибавила шагу.

Деревня уже давно не спала. Мычала скотина, скрипели журавли колодцев, хлопали ставни. Где-то у реки стучали вальком по белью. На меня смотрели. Смотрели из-за заборов, из окон, из-под руки от сараев. Стайка ребятишек увязалась следом на почтительном расстоянии, шушукаясь и толкаясь. Я узнала вчерашних наблюдателей из кустов.

У колодца стояли три бабы с ведрами. При моем приближении они склонили головы друг к другу и зашептались, не сводя с меня глаз.

Прятаться и семенить я не собиралась. Я подошла к колодцу ровным шагом и поздоровалась первой.

— Доброго утра, хозяюшки.

Шепот замолк. Бабы вразнобой закивали. Самая бойкая, круглолицая, в цветастом платке, уперла руки в бока и оглядела меня с откровенным любопытством.

— И тебе не хворать. Ты, стало быть, и есть та городская, что вчера у Фаронов объявилась?

— Объявилась, — согласилась я. — Недолго пробыла. Не сошлись характерами. Теперь сама по себе живу, на краю у леса.

— В развалюхе старой Готты? — Баба всплеснула руками. — Матерь Заступница, да там же крыша насквозь светится! Там лет десять никто не жил!

— Значит, буду первой за десять лет. Крышу починим, стены подлатаем. Дом крепкий, печь хорошая, остальное дело рук.

Бабы переглянулись. В их взглядах читалось искреннее сомнение в моих умственных способностях, пополам с интересом. Городская девка в платье прислуги, поселившаяся в развалюхе на отшибе, была для деревни событием почище ярмарки.

— Дело рук, — повторила бойкая и хмыкнула. — Ну-ну. Белоручка, небось? Руки-то к тяжелой работе приучены?

— Приучены.

— Ишь ты. — Она прищурилась, но уже без ехидства. — Зося я. Вон мой двор, с синими ставнями. Понадобится чего, заходи, не съем.

— Светлана.

Имя вылетело раньше, чем я успела подумать. Ну и пусть. Элеонора для деревни все равно было имя неподъемное, а Светланой я прожила шестьдесят три года и меняться не собиралась.

— Ишь ты, — повторила Зося. — Светлана. Ну, бывай, Светлана. Поглядим, какая ты хозяйка.

Я кивнула на прощание и пошла дальше. Пусть глядят. Мне с ними еще жить бок о бок, а деревня уважает не слова и не платья. Деревня уважает результат.

Кузню я нашла по звону. Она стояла на отшибе за последними дворами, у ручья. Из распахнутых ворот тянуло жаром и окалиной. Внутри у наковальни ворочался мужик размером с платяной шкаф. Борода у него была рыжая с подпалинами, кожаный фартук лоснился от старости, а руки были толщиной с мою ногу. В углу мальчишка-подмастерье качал мехи.

— Доброго утра, мастер.

Кузнец поднял голову. Увидел меня и застыл с молотом на весу. Взгляд его медленно прошелся по моему лицу, по платью прислуги, по городским ботинкам. Подмастерье перестал качать и открыл рот.