Что-то в словах будто выводит его из оцепенения. Уэйд опускается на колени и одним быстрым движением притягивает меня к груди, крепко обнимая.

— Как давно ты знаешь, Айви? Как долго ты справлялась одна, милая?

Он отстраняется, обхватывает моё лицо ладонями и смотрит на меня сверху вниз, целуя в губы один раз, прежде чем я успеваю ответить.

— Только с сегодняшнего утра.

Он облегчённо выдыхает.

Я рассказываю ему всю историю, а он внимательно слушает, ни на секунду не прекращая гладить мою щёку большим пальцем. Прежде чем я успеваю полностью закончить, мягкие поцелуи касаются моего лба, щёк, губ, плеч сквозь волосы. Он покрывает ими каждое место, до которого может дотянуться, и не останавливается, словно количество любви, которую он мне отдаёт, напрямую связано с тем, как моё тело примет беременность.

И, может быть, так и есть?

Уэйд улыбается мне настоящей грёбаной улыбкой, словно солнечный свет, пробивающийся сквозь облака.

— Даже не смей извиняться передо мной… потому что это? Это, блядь, невероятно. Чудо. Мы не знаем, что готовит будущее, но пройдём через него вместе, милая… что бы ни случилось, — говорит Уэйд, и я замечаю, как его голос едва не срывается.

Я с тяжёлым облегчённым вздохом выдыхаю, когда он снова притягивает меня к себе.

— Мой отец всегда говорил, что на любую ситуацию можно смотреть двумя способами — представлять, как всё закончится, если сбудутся твои страхи, или надеяться, что всё сложится именно так, как ты хочешь. Мы должны сохранять позитивный настрой, — шепчет он мне на ухо.

Он снова отстраняется и смотрит на меня так, словно не совсем понимает, что теперь со мной делать.

Я хихикаю, наблюдая за ним. Он ведёт себя почти как белка, очень большая белка, не способная решить, в какую сторону бежать.

— У тебя есть свой врач? — спрашивает он, проводя рукой по волосам.

— Нет. Когда я уезжала из Джеллико, моим врачом был семейный доктор Брэда. А в следующий понедельник я пойду на УЗИ. Доктор Эванс предложил.

— В понедельник, — повторяет он, кивая. — Через неделю?

Я киваю.

— По расчётам врача, тогда будет около девяти или десяти недель, и мы сможем услышать сердцебиение.

Я неловко пожимаю плечами, и взгляд Уэйда резко встречается с моим.

— Сердцебиение?

— Да… — отвечаю я.

Уэйд снова целует меня, кладёт большую ладонь на мой живот, а затем опускает лицо и начинает разговаривать с ним, и я медленно умираю от того, насколько, блядь, очаровательно.

— Как у тебя уже может быть сердцебиение, малыш? Ты там не можешь быть больше монетки.

— Вообще-то фасолины, — говорю я.

Глаза Уэйда снова встречаются с моими. Он всё ещё стоит передо мной на коленях.

Он снова опускает взгляд, рассматривает свою покрытую татуировками руку, лежащую на моём животе, улыбается и шепчет слово, которым будто клеймит своего ребёнка.

— Мой.

А затем целует мой живот.

Моё сердце разбивается. Назад дороги нет.

Я окончательно пропала из-за этого мужчины.

— Устраивайся там поудобнее, фасолинка. Твоя мама — твой дом, и она будет самым лучшим домом. Вот увидишь, — шепчет он, снова целует мой живот, а затем поднимается и целует меня в губы.

— Я знаю, что всего слишком много. Ты…

Рот Уэйда накрывает мой, заглушая последние слова. В поцелуе заключена вся любовь, которую, по его словам, он ко мне испытывает. Он целует меня так, словно другой возможности может не быть, а затем отстраняется и смотрит в глаза.

— Я понятия не имею, что заставило тебя хотя бы одну грёбаную секунду думать, будто ты одна против всего мира, но всё не так. Теперь есть ты и я. Если я недостаточно ясно тебе показал, Айви, то есть все остальные, а есть мы. И маленькая фасолинка, — он проводит пальцами по моему животу, — теперь часть нас. Я не просто никуда не уйду. Если кто-нибудь когда-либо попытается не подпустить меня к вам двоим, я, блядь, подожгу его, чтобы остановить. Я всегда буду защищать нас.

Уэйд смотрит на меня с такой надеждой в глазах, что я едва не разваливаюсь на части.

Почти начинаю верить, что всё возможно.

— Просто отдай мне все свои тяготы и переживания. Я буду вашей опорой. Для вас обоих.

Он целует одну мою щёку.

— Я сделаю всё, что тебе понадобится.

Поцелуй касается другой щеки.

— Даже поделюсь с тобой своими «Поп-Тартс».

Я улыбаюсь сквозь слёзы и целую его.

— К тому же у меня есть ощущение, что у нас есть шанс, — говорит он.

— Да? — спрашиваю я. — Такой уверенный?

— Блядь, конечно. У тебя внутри ребёнок — Эшби, — говорит он властным голосом, целуя мою шею.

— И дай угадаю, сейчас ты скажешь мне, что Эшби никогда не сдаются или что-нибудь в таком духе?

Он улыбается, а его губы снова находят мою шею.

— Нет, малышка. Мы никогда не следуем правилам.