Тринити вздрагивает, а я тяжело выдыхаю, осознавая, что в моем выпаде сквозило осуждение. Испытания все еще продолжаются, но я пока не слышала ни об одном человеке из Фиамы, который бы отказался. Может, это ожидаемо, когда большинство моих соклановцев рвутся в Патруль. На мгновение я задаюсь вопросом: всегда ли инициация в Фиаме была такой жестокой или это дело рук моего отца?

Как бы то ни было, Тринити пыталась.

Даже если она проиграла, у нее было полное намерение убить того человека.

Эта истина повисает между нами на мгновение, пока она наконец не спрашивает:

— А что сказал твой отец?

— Он угрожал мне, конечно, и сказал, что Ардены объединятся с Дженкинсами, если я это не исправлю. Моя семья может потерять всё…

Что-то промелькнуло на ее лице — появилось на секунду и исчезло, прежде чем она покачала головой. — Я горжусь тобой, — говорит она, и я моргаю от неожиданности.

— Правда?

— Да. Ты приняла решение сама. Я знаю, это было нелегко, и люди злятся, но ты постояла за себя. Я давно не видела, чтобы ты так делала.

Я ошарашена настолько, что не могу вымолвить ни слова.

— Ты правда так думаешь? — наконец спрашиваю я, и она кивает. — Все ненавидят меня, и я думала, может, ты тоже…

Она качает головой. — Нет. Не говори так. Ничто и никогда не встанет между нами.

— Спасибо, — шепчу я, осознавая, как сильно мне нужно было услышать эти слова.

Мы обе замолкаем, прислушиваясь к тихому писку и шипению медицинских приборов.

Тринити покусывает нижнюю губу.

— Что ты будешь делать на следующем испытании? — осторожно спрашивает она.

— Я сделаю все, чтобы пройти в Фиаму, — отвечаю я. — Я не могу… я не могу поступить иначе. Я обещала отцу и Ноксу. К тому же я всегда знала, что такова моя судьба.

Тринити кивает. — Если ты считаешь, что так будет лучше…

— А как же… — я оставляю вопрос висеть в воздухе.

— Как насчет меня? — заканчивает она. — Не знаю. Полагаю, я встану с этой кровати и посмотрю, не смогу ли я надрать задницу на втором тесте.

Я улыбаюсь ей. — Какая из нас получается непобедимая пара.

Тринити кривит лицо в гримасе, когда дверь открывается и входит Эдвард. Он только что из душа, влажные волосы падают на глаза. Он подходит, чтобы оставить долгий поцелуй на лбу Тринити.

— Как ты? — спрашивает он, и ее веки тяжело опускаются, голова касается подушки. Видно, что она начинает засыпать. Пока Эдвард возится с ней, я прошу врача взглянуть на порез, который получила в башне огня. Она уверяет, что все заживает хорошо. Наложив свежую повязку, она выпроваживает меня, но Эдвард отказывается уходить.

Поэтому я прощаюсь, чтобы оставить их наедине, и обнаруживаю, что в конце коридора меня ждет Рук.

Я на мгновение колеблюсь, а затем направляюсь к нему.

Я сужаю глаза, стараясь не замечать, как хорошо на нем сидит футболка.

— Почему ты ждешь здесь? — спрашиваю я.

— Я не жду. Я стою.

— Здесь? Посреди коридора?

Он пожимает широкими плечами и оглядывается по сторонам. — Здесь хорошее освещение.

— Для чего?

— Для того чтобы стоять? — Он приподнимает бровь, словно это очевидно.

Я раздраженно выдыхаю, но он отчасти прав. Солнечный свет золотит дугу его проколотой брови и изгиб скулы, подчеркивая россыпь веснушек на переносице. Его глаза, которые обычно кажутся зелено-золотыми, сейчас отливают яркими медными искорками. Небеса, какой же он красивый.

Он наклоняет голову, будто читая мои мысли. — Тебе чем-то помочь?

Его голос — низкий, глубокий, стрела, пущенная прямо в грудь, от которой по коже пробегает холодок.

— И как долго ты собираешься здесь стоять? — спрашиваю я, и мой голос звучит неувереннее, чем хотелось бы.

Он снова пожимает плечами.

— Столько, сколько захочу.

— Хорошо, тогда я пойду перекушу.

Он отталкивается от стены и делает шаг ко мне, сокращая расстояние до нескольких дюймов, и теперь возвышается надо мной, облизывая уголок губ. Мой взгляд цепляется за это движение, фокусируясь на нем, пока я ловлю его запах. Свежий, бодрящий. Кажется, пахнет зеленой травой и яблоками.

Он так близко, что я чувствую жар, исходящий от него.

— Тебе не нужно отчитываться о своих планах передо мной, милая, — произносит он тем самым голосом, который пробирается в самые слабые места моего шаткого равновесия.

— Я и не… я… — я запинаюсь и тут же осекаюсь. — Я знаю.

— Тогда приятного аппетита, — говорит он.

— А тебе… приятного стояния.

— Обязательно.

Я ненавижу то, что превращаюсь в запутанный клубок нервов, в то время как он остается абсолютно невозмутимым.

Из-за меня. Из-за чего угодно.

Так что единственное, что мне остается — это бросить на него яростный взгляд, прежде чем уйти. Я отказываюсь позволить ему увидеть, как сильно он меня выбивает из колеи.

Когда он начинает насвистывать, я оглядываюсь через плечо и вижу, как он небрежно прислонился к стене, скрестив руки на груди, и смотрит куда-то вверх, кажется, в пустоту.