Он поворачивается к дальней стене, прижимаясь к ней ладонями, и берет минуту на передышку. Мои конечности покалывает — чувствительность постепенно возвращается. Я сдвигаю ногу, шаркая по земле, и Рук резко разворачивается на звук, приседая. Он бледен, кожа утратила всякий цвет, под глазами залегли темные круги.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он.

Я киваю, и, несмотря на всё происходящее, мы оба почти улыбаемся, потому что я, черт возьми, снова могу кивать.

— Нам осталось немного до выхода, — говорит Рук, указывая в темноту. — Отдохнем минуту. Надеюсь, ты скоро сможешь идти.

Он оседает на пол, прислонившись к дальней стене. Его глаза закрываются, дыхание тяжелое. Даже отсюда я вижу, что его бьет дрожь. Мне нужно сбросить с себя остатки паралича. Если у нас есть хоть какой-то шанс выжить, я должна идти. Он не сможет пронести меня больше ни шагу.

Я концентрируюсь на своих безжизненных конечностях, заставляя их слушаться. Моя ладонь сжимается в кулак, и я медленно поднимаю руку, словно выбираясь из плотного кокона.

— Рук, — удается мне прошептать, хотя из-за онемевшего языка слово звучит невнятно.

Его глаза мгновенно распахиваются. Он пересекает туннель в одно мгновение, снова полностью собранный и бдительный.

— Действие проходит, — говорит он, беря меня за руку и целуя костяшки пальцев. — Черт, я так волновался.

Я понимаю, что все его заверения были нужны ему самому не меньше, чем мне. Мы ждем еще несколько минут, пока чувствительность возвращается к остальным частям тела. Я слаба, меня трясет, но, кажется, я наконец могу идти.

— Нам нужно двигаться дальше, — говорит Рук. — Я знаю, ты в замешательстве и у тебя миллион вопросов, но мы не можем обсуждать это здесь. — Каждое слово дается ему тяжело, словно камень, который проталкивают сквозь узкую щель.

— Тебе нужна помощь, — говорю я, указывая на то место, где свежая кровь начала проступать сквозь его повязки и рубашку.

— Я в порядке, — отрезает он. — Мы не можем здесь останавливаться.

Он совсем не в порядке, но уже берет меня за руку и тянет вверх. Я подхватываю один из рюкзаков и закидываю на плечи, пока он забирает второй.

— Идем, — говорит он, и мы продолжаем путь вглубь туннелей. Вокруг тишина, нарушаемая лишь нашими шагами и тяжелым, со свистом, дыханием.

Теперь, когда ему не нужно нести меня и две сумки, к Руку будто возвращаются силы, и он торопит меня, прося ускорить шаг.

— Почти пришли, — говорит он, после того как мы долго молчали. — Не останавливайся.

Я измотана, ноги гудят от боли, в горле пересохло. Но я не жалуюсь. По крайней мере, я, черт возьми, не истекаю кровью.

Где-то вдалеке раздается грохот, и мы оба замираем, глядя друг на друга в полумраке.

— Они нас нашли? — спрашиваю я.

— Быстрее, — говорит он. — Выход здесь.

Он указывает на то, что выглядит как тупик.

Я вижу, что он борется с собой, отчаянно стараясь не упасть. Но с каждой секундой он становится всё бледнее. Я гадаю, на сколько его еще хватит. Если он умрет… я даже думать об этом боюсь.

— Это здесь, — говорит он, поворачиваясь ко мне. Он протягивает руку, ожидая, что я отвечу. Я встречаюсь с ним взглядом, прежде чем обернуться на темный туннель.

— Поэт, я не стану заставлять тебя идти со мной, — говорит он, словно читая мои мысли. — Но здесь ты больше не в безопасности.

После года неопределенности я снова стою на перепутье, вынужденная сделать еще один невозможный выбор.

Еще одно решение, которое навсегда изменит мою жизнь.

— Кто ты такой? — спрашиваю я, и он качает головой.

— Я именно тот, кем назывался, Поэт.

— Правда?

— В своей сути — да. Но были вещи, которыми я не мог поделиться. Я пришел сюда, чтобы кое-что совершить, и не думал, что могу кому-то в «Эмери» доверять.

— Ты совершил это? Эту вещь?

Он поджимает губы и качает головой.

— Я даже не приблизился, но мои инструкции гласили: покинуть город, если кто-то узнает, что именно я искал.

— Инструкции от кого?

С каждым его словом вопросов становится всё больше.

— От моего начальства, — говорит он, и я уже собираюсь спросить, что это значит, когда еще один грохот вдалеке заставляет нас обернуться.

Мы всматриваемся в темноту, а затем смотрим друг на друга.

— Мы должны уйти, — говорит он, всё еще протягивая мне руку. В его голосе нет приказа, только мольба. Я смотрю на его лицо, на его карие глаза, понимая, что границы правды Рука размылись. Он утверждает, что он именно тот, кем назывался, но очевидно, что я не знаю его вовсе.

У меня есть только два пути.

Я могу уйти с ним и рискнуть, или остаться здесь и погибнуть окончательно.

— Ты доверяешь мне теперь? — спрашиваю я.

Не знаю, почему это важно, но мне нужно знать.

Рук не колеблется.

— Да. — Он делает резкий вдох, стонет, когда волна боли накрывает его. — И я прошу тебя доверять мне. По крайней мере, чтобы я доставил тебя в безопасное место.

Он обещал защищать меня. И, может быть, я величайшая дура на свете, но я поверила.