Вместо того чтобы вернуться к лестнице, он направляется вглубь здания.

— Мы пойдем через туннели, — говорит он, опережая вопрос, который я не могу задать. — Там есть секретный вход, ведущий в Пустоши.

Что?

— Они заметят нас, если мы попробуем выбраться по поверхности, — продолжает он. — Мы слишком уязвимы на открытом пространстве.

Если минуту назад мне казалось, что у меня много вопросов, то сейчас они обрушиваются на меня, как вода через прорванную плотину. Я всхлипываю от разочарования, не в силах произнести ни слова.

— Не волнуйся, — говорит он, тяжело дыша. — Не думаю, что они знают, куда мы направились.

Нет. Мне хочется кричать. Скажи мне, что происходит.

Рук кряхтит, когда мы сворачиваем за очередной угол и добираемся до входа в туннели, которым мы уже пользовались. Он опускает меня на пол и сбрасывает сумки вниз — они приземляются с тяжелым стуком.

Он упирается руками в колени, оценивая обстановку. — Не уверен, как это сделать.

Не успевает он договорить, как подхватывает меня и подходит к лестнице. Прикрепив меня к себе одной рукой за талию, другой он начинает спускаться, перепрыгивая через перекладины. Я слышу его болезненные стоны. Вижу, как кривится его лицо. Он тяжело ранен, а я безвольно болтаюсь у него на руках, ненавидя свою беспомощность.

Рук стонет, удерживая наш общий вес, его лоб блестит от пота. Не припомню, чтобы я хоть раз видела, как он потеет.

Какая странная деталь для того, чтобы заметить её сейчас.

Может, я схожу с ума?

Каким-то чудом мы добираемся до низа, где он снова опускает меня на землю, не теряя ни секунды, закрывает люк и накидывает рюкзаки на плечи. Через мгновение мы углубляемся в туннели, освещенные лишь редкими тусклыми лампами.

Если электричество отключат, мы не увидим здесь ни черта.

Несколько минут спустя я проклинаю свою прозорливость: свет мигает, и мы погружаемся в непроглядную тьму.

— Черт, — шипит Рук, едва не споткнувшись.

Интересно, это реальное отключение или нас специально отрезали?

— Я снова опущу тебя на пол, хорошо? — спрашивает он.

Я моргаю, но не думаю, что он может это увидеть. Тем не менее, он бережно опускает меня на землю, прислоняя к стене. Мгновением позже вспыхивает свет — это его телефон. Он использует один из ремней рюкзака, чтобы закрепить его у себя на плече.

Затем, поморщившись от боли, он снова берет меня на руки, и мы продолжаем путь по туннелям, освещенным лишь маленьким кругом света. Тьма давит на нас, и мое дыхание становится поверхностным — я представляю, каково это, быть похороненными заживо.

— Всё хорошо, Неприятность, — тихо говорит Рук. — Я выберусь нас отсюда. Осталось недалеко.

Я хочу кивнуть. Хочу обнять его, но в то же время врезать ему, потому что я так запуталась. Я хочу, чтобы он продолжал говорить. Он обещал рассказать мне всё, но сейчас лишь кряхтит, напрягая силы под тяжестью наших рюкзаков, его раны и моего обмякшего тела. Ему нужно сосредоточиться на том, чтобы доставить нас в безопасное место.

Но где оно? И возможно ли оно вообще?

Пустоши. Он сказал, что везет меня в Пустоши. Мой разум разрывается от мыслей, что это значит.

Мы продолжаем идти, и я не уверена, сколько прошло времени, но всё кажется бесконечно долгим.

Рук вспотел, его руки подо мной дрожат, дыхание тяжелое, но он упорно движется вперед. Он всегда казался мне таким грозным, таким несокрушимым, но Рук — тоже всего лишь человек.

Он останавливается каждые несколько минут, чтобы убедиться, что нас не преследуют. Путь позади нас остается тихим, но я этому не доверяю. Не уверена, смогу ли я когда-нибудь еще кому-то доверять.

В этот момент я замечаю, что наконец могу пошевелить кончиками пальцев. Я издаю тихий звук, пытаясь подать сигнал, что действие станнера проходит. Он смотрит на меня сверху вниз, а я моргаю и моргаю.

— Что такое? — спрашивает он. Я снова стону, шевеля пальцами, а затем и всей ладонью.

Облегчение смягчает его черты. — Слава богу, — говорит он. — Я волновался… — Он качает головой. — Неважно. Скоро тебе станет лучше.

Он говорит это твердо, словно пытается убедить самого себя, и я хмурюсь, сводя брови. Это движение инстинктивно, но оно ощущается так, будто я разминаю ноющие, долгое время не использовавшиеся мышцы — ведь я снова могу двигаться.

— Почти пришли, — заверяет он меня на ходу.

Хриплый звук его дыхания эхом разносится по стенам, и мне кажется, что его темп замедляется. Проходит еще минут десять или пятнадцать, прежде чем Рук останавливается и снова опускает меня на землю. Он стонет, когда сбрасывает рюкзаки и выпрямляется, чтобы размять спину и плечи. Пот стекает по его вискам и горлу, пропитывая кончики волос. Должно быть, он измотан. Не могу поверить, что он тащил меня всю дорогу.