Вопрос заставляет меня застыть на месте. Я изучаю его лицо. Он не может говорить серьезно. Но он остается неподвижным, явно ожидая ответа.

— Что у нас было, Нокс? Соглашение на бумаге? Я в качестве твоей маленькой «куколки-жены», пока ты развлекался на стороне?

Его лицо темнеет.

— Я…

— Почему ты это сделал? — спрашиваю я. — Почему настаивал на том, чтобы унизить меня?

— Я не знаю, — отвечает он, и на его лице промелькнуло выражение боли. — Я не знаю, зачем я это сделал.

Это до боли неубедительный ответ, но мне кажется, что он говорит правду, в своей жалкой манере. Он и сам себя не понимает.

— Ладно, что ж, раз ты понятия не имеешь, почему решил причинять мне боль снова и снова. Нет, я не скучаю по тебе и по тому, что у нас было. У нас не было ничего, по чему стоило бы скучать.

Я снова пытаюсь уйти, но он останавливает меня, обхватив запястье рукой. Его прикосновение подобно маслу, покрывающему меня липкой грязью. — Еще раз прикоснешься ко мне, и я закричу, — говорю я. Он быстро отпускает меня. — Что происходит? Уинтер не оправдала твоих ожиданий?

— Мне не нужна Уинтер, — говорит он. — Я никогда не хотел Уинтер.

Я фыркаю.

— Не в жены, ты хочешь сказать. Но для постели, пока был помолвлен со мной. Тогда она тебе понадобилась, верно?

У него хватает совести выглядеть виноватым, по крайней мере.

— Прости, — говорит он. — Я всё испортил. На меня давили.

— Какое давление?

— Ожидания моего отца. То, как он считает, что я должен быть точь-в-точь как он, но я совсем не такой. — Он качает головой. — Черт. Я даже не знаю, что несу. — Затем он добавляет: — Он меня заменяет.

— Что? — спрашиваю я.

— Твой отец нашел другого, кого можно готовить как будущего наследника Фиамы. И мой отец согласился, что так будет лучше. Сказал, что после всего, что между нами произошло, я не доказал свою состоятельность, или какой-то такой бред.

— А как же их союз?

— Все еще в силе, — говорит Нокс. — Они крепки как никогда. Просто это больше не имеет ко мне никакого отношения.

— Оу, — говорю я.

Он отворачивается, глядя в какую-то дальнюю точку. Я вздыхаю и качаю головой.

— Я понимаю, что он ждал от тебя многого, — говорю я. — Мой отец тоже ждал от меня многого.

Нокс смотрит на меня, изучая. — Я знаю.

— Это не давало тебе права обращаться со мной таким образом.

— Я тоже это знаю, — говорит он, а затем добавляет: — Думаю, я делал это потому, что никогда не был бы достаточно хорош для тебя, Поэт.

Он подается вперед, тяжело вздыхая от явного разочарования. Я ошеломлена, застыв в своем кресле в ожидании, что он продолжит.

— Я любил… я люблю тебя. Всегда любил, но ты чертовски идеальна. Ты думаешь, я не знал, что ты заслуживаешь кого-то лучше меня? Единственная причина, по которой ты застряла со мной, — это наши отцы, а я был просто…

Он замолкает, и я понятия не имею, как реагировать.

— Ты был просто чем?

Он пожимает плечами, хотя это движение кажется вымученным. — Просто утешительным призом, полагаю. Тебе пришлось довольствоваться малым.

— И? — спрашиваю я. — Ты решил относиться ко мне как к дерьму из-за этого?

— Знаю, это ужасно, но я думал, что так сохраню преимущество. Что смогу убедить тебя в том, что это я слишком хорош для тебя.

Я выдыхаю в полном недоумении.

— О, это просто замечательно, Нокс.

— Это не сработало, — говорит он довольно жалко, и я делаю длинный глоток из своего стакана, надеясь, что алкоголь выжжет это воспоминание навсегда. С такими темпами мне понадобится целый бассейн этой дряни. — Ты все еще слишком хороша для меня, но я все еще люблю тебя, Поэт, и я не могу не задаваться вопросом, есть ли хоть какой-то способ, которым ты могла бы меня простить.

Я снова прикладываюсь к коктейлю и вытираю рот тыльной стороной ладони, размазывая по ней розовую помаду.

— Ты абсолютно прав. Я слишком хороша для тебя.

Я встаю, сжимая в руке стакан.

— Ты понятия не имеешь, что такое любовь на самом деле, Нокс. И я не могу поверить, что у тебя хватает наглости сидеть там и просить прощения после всего, через что ты заставил меня пройти.

Он вскидывает руки.

— Пожалуйста, что я могу…

Я не даю ему закончить, просто выплескиваю остатки напитка ему на голову. Он подпрыгивает, когда лед, алкоголь и липкий клубничный сок стекают по его лицу.

— Какого черта, Поэт?

— Ты ничего не можешь сделать, — говорю я сквозь стиснутые зубы. — Нет ни единой вещи, которую ты мог бы сказать или сделать, чтобы искупить то, как сильно ты меня ранил.

Я бросаю на него яростный взгляд, пока он вытирает лицо, и, задержавшись на секунду, разворачиваюсь и ухожу.

Выйдя на танцпол, я прижимаю ладонь к груди, пытаясь унять бешеный ритм сердца. Домино замечает меня, но я отрицательно качаю головой. Я не хочу об этом говорить, поэтому натягиваю на лицо дежурную улыбку.