Он продолжал говорить, ходить взад-вперёд, умолять и лгать, пока внутри неё не осталось совсем ничего.

Пока не выпотрошил её окончательно.

Это не мог быть Гейб.

Не тот самый Гейб, за которого она вышла замуж.

Разве не он держал её за руку? Его пальцы крепко сжимали её ладонь во время первого выскабливания после замершей беременности, когда Николь, всё ещё в шоке, включила музыку в наушниках на полную громкость, чтобы не слышать, как их крошечного малыша — всего лишь комочек клеток, чей первый день рождения она уже начала планировать, — извлекают из её бесполезного тела щипцами. Или ложкой. Разве не он положил свою чёрную банковскую карту на столешницу из светлого кварца в агентстве суррогатного материнства, пока Николь, похожая на призрака, прижимала к груди толстую папку с анкетами женщин, готовых выносить их ребёнка? Разве не он обещал, что они будут пытаться столько, сколько понадобится? Что всё равно выбрал бы её, даже если бы ещё в тот четверг, в том баре, знал: впереди их ждёт главная война всей их жизни?

Николь больше не понимала, что было настоящим.

Но эти воспоминания были настоящими.

Она прожила их.

Они прожили их вместе.

И всё же…

Почему-то всё это оказалось ничем.

Почему-то она стала всего лишь ещё одной ничего не подозревавшей женой.

И поэтому Николь, глядя на него и слушая его ложь, не смогла даже спросить:

«Как давно?»

«Сколько раз?»

«Со сколькими женщинами?»

«Ты говоришь им, что между нами всё кончено?»

«Ты не снимаешь обручальное кольцо, когда трахаешь их?»

«Им это нравится?»

«Тебе это нравится?»

«Твои друзья знают?»

«Кайл знает?»

«Все знают?»

Всё, что ей удалось выдавить из себя, было только одно:

— Как ты мог?

Её слова — тихие, надломленные, почти шёпотом — повисли в воздухе, словно целую вечность.

Руки Гейба были в карманах.

Его взгляд был устремлён в землю.

Он знал.

Она знала.

Представление закончилось.

— Мне так жаль, — сказал он.

И Николь, не понимая, что делать дальше, просто сидела на крыльце своего дома, словно сошедшего с открытки, закрыла лицо руками и позволила первому летнему солнцу поджарить её разбитое сердце, как яйцо на раскалённой сковороде.

5 Красавчик-скаут

— Мари! Открой! — спустя несколько минут Николь уже колотила в дверь квартиры в центре Манхэттен-Бич, а по её лицу ручьём текли слёзы.

— Мари, пожалуйста!

Дверь распахнулась. На пороге стояла Мариана — кареглазая брюнетка на несколько лет старше Николь — в салатовой юбке-карандаш. Туфли она держала в руках, а на лице застыла паника.

— Ник? Что случилось? Я только что пришла. Ты мне звонила?

— Нет, это… Это Гейб.

— Гейб? Что произошло? Он в порядке?

— Да. Нет. Я… — Николь, дрожа, глубоко вдохнула. — Он изменяет мне. Он трахнул девушку, которая выгуливает нашу собаку. И бог знает кого ещё.

— Господи, Николь. Боже мой. — Мари обняла её за плечи и распахнула дверь шире. — Заходи, ладно? Проходи.

Николь тихо всхлипнула. Мари отвела её к большому модульному дивану нежно-розового цвета, где следующие полчаса Николь пролежала, свернувшись клубком и окончательно разваливаясь на части. Она размазывала сопли по кашемировому пледу. Судорожно сжимала в руках латунный предмет искусства. Будто проваливалась в щели между диванными подушками. И наконец перевернулась на спину и посмотрела на Мари, которая всё это время сидела у её ног, говоря именно те слова, которые были нужны.

— Это моя вина? — спросила Николь.

— Что? Нет!

Николь снова вжалась в диван, перебирая в памяти всю историю своих отношений с Гейбом. Последние несколько лет вдруг обрели пугающую чёткость: натянутые улыбки. Ночные ссоры. И то, что иногда, возвращаясь домой после ужина, свидания или чёртовой поездки в Париж, они переступали порог своего большого красивого дома, и Николь в ту же секунду, совершенно непроизвольно, замолкала.

— Мы перестали заниматься сексом, — сказала она. — Каждый раз, когда он пытался, я отталкивала его. Я никогда не думала о том, что чувствовал при этом он. Я была такой уставшей. Такой несчастной.

— Николь, прекрати. Два года ты буквально отдала своё тело на растерзание медицине. Тебя без конца кололи, ощупывали, обследовали. Он мог подрочить в душе. Мог посмотреть порно. Это не твоя вина. Не ты это сделала.

Николь болезненно поморщилась, пока Мари подошла к прозрачной сервировочной тележке для алкоголя и сняла с верхней полки два огромных бокала.

— Хочешь выпить? — спросила Мари.

Николь кивнула. Она не пила алкоголь уже двадцать шесть месяцев — с тех пор как начала лечение от бесплодия. И хотя она ещё не была готова признать это — да и вообще думать об этом, — всё ведь закончилось, правда? Те дни остались далеко позади.

— Вино подойдёт?