Ковёр под обеденным столом тоже.

Кресло в кабинете — тоже.

Должно быть, он сидел у нее в кабинете, свернувшись калачиком, и грелся на солнце на своем местечке на деревянном полу, куда во второй половине дня падали солнечные лучи. Морской туман наконец рассеялся. Лето пришло.

Она направилась к лестнице. В этот момент сверху донесся голос — мягкий, молодой и слишком знакомый.

— Гейб? — произнес голос. — Я наверху.

Три коротких слова — и всё. Стены закружились.

Легкие Николь словно треснули.

Сердце взвыло.

Ее мир замер.

Она вцепилась в перила и умоляла свое тело сделать еще несколько невозможных шагов к лестничной площадке.

Один…

Два…

Три…

Кэссиди просто лежала там, в наушниках, закинув босые ноги на подлокотник льняного двухместного диванчика Николь; Неро наполовину спал у нее на коленях. Ее растрепанные светлые волосы, загорелые ноги и очень хорошенькое лицо — теперь всё это застыло.

— Я, эм… — Кэссиди выдернула из ушей громко играющие наушники. — Мне нездоровилось, я просто прилегла, я…

Николь кивнула. Она просто кивнула, глядя на эту девушку и невольно представляя её тёплые, влажные губы повсюду — на губах Гейба, ушах, шее, горле и…

— Я пойду, — сказала Кэссиди, натягивая задравшуюся футболку на свой идеальный плоский живот, а затем бросилась вниз по лестнице — одна длинная нога за другой — пока наконец не исчезла.

Как будто это что-то меняло. Будто хоть что-нибудь теперь могло остановить последние десять лет от полного распада.

Николь до сих пор видела его таким, каким он был тогда: метр девяносто с лишним, в нелепом жилете Patagonia, флиртующим с её соседкой по квартире в той дешёвой забегаловке на Уэйверли. Он поймал её взгляд именно в тот момент, когда она закатила глаза, и улыбнулся ей через весь тесный кирпичный подвал без окон — между ними лежал настоящий океан бильярдных столов, едва совершеннолетних студентов и разбавленного Blue Moon. Он рассёк этот океан так, словно его вовсе не существовало.

И она видела только его.

То, как он смотрел на нее прямо перед их первым поцелуем — его руки под ее платьем в грязном туалете Kmart на Астор-Плейс, посреди дня, который она собиралась посвятить подготовке к экзаменам. Между их переплетёнными ногами стояла забытая корзинка, доверху набитая пасхальными сладостями со скидкой. В первую неделю он трахал её, наверное, раз двадцать, а то и тридцать. У Николь была сессия, и всякий раз, когда она умоляла дать ей немного времени на учёбу, он хмурился… а потом вместо этого опускался между её ног.

То, как он ухмылялся, когда спустя два месяца отношений они впервые подъехали к дому его родителей — трёхэтажному особняку из кремовой штукатурки, с испанской черепицей и коваными перилами, возвышавшемуся на вершине холма Манхэттен-Бич. Это был самый холодный дом, в который Николь когда-либо входила. Но в старой спальне Гейба существовали только они двое: делили тарелку начос из микроволновки, смотрели «Офис» под одним одеялом, а потом трахались как одержимые, пока наконец не засыпали.

Все это — чушь собачья.

Все это — ложь.

Гейб знал каждый сантиметр её тела. А она его совершенно не знала. И Николь — вся состоящая из осколков, крупиц и разбитых частей — просто стояла там, замерев на вершине лестницы, под издевательскими взглядами тех огромных черно-белых свадебных фотографий, которые она годами умоляла его повесить.

«Какая же ты идиотка, — шептали они. — Безработная, бесплодная, жалкая пустышка».

Она перевернула весь его шкаф.

Разнесла его кабинет.

Запустила его теннисной ракеткой в гребной тренажёр.

А потом села на крыльцо их первого дома, согнулась пополам и стала ждать его.

Просто сидела и считала каждую машину, медленно проезжавшую мимо.

Белый Audi SUV.

Серебристый Range Rover.

Ещё один Audi — хэтчбек цвета шампанского.

И наконец Tesla.

Чёрная Model S, с визгом свернувшая на подъездную дорожку почти по диагонали.

— Николь, клянусь, ничего не было!

— Что бы она тебе ни сказала — это неправда!

— Что бы ты сейчас ни думала, всё совсем не так!

Николь просто сидела безжизненно, слушая, как её муж врёт ей.

Ему это давалось так легко, правда?

Он словно был рождён для этого.

Для лжи.

Каждая новая ложь звучала отчаяннее предыдущей.

— Она хочет устроиться работать в финансы! Я сказал, что помогу ей!

— Она помешалась на мне! Пожалуйста, дай мне всё объяснить!

— Она просто пытается нас рассорить! Говорю тебе, она, блядь, ненормальная!

Это было странно.

Почти как выйти из собственного тела.

Смотреть, как мужчина, которого она любила с двадцати двух лет, голыми руками вырывает ей внутренности.

Но он был настоящим мастером.