Да и к тому же праздник был прекрасным. Ничего общего с посиделками в честь Четвертого июля, на которые Николь ходила в детстве, но бургеров и запеченной фасоли здесь все равно хватало на всех. Вот только тут еще были два сушиста, точка, где детям плели венки из цветов в красно-бело-синих тонах, и десятки очень стройных, безупречно ухоженных женщин в платьях-миди за тысячу долларов. Ах да, и кокаин. Наверху, конечно, и только по запросу. Все-таки это было семейное мероприятие.

— Ну, ты же знаешь Алексис, — сказал Кайл, делая глоток пива. Ему было под пятьдесят, он уже лысел и стоял тут в мокасинах и голубой льняной рубашке на пуговицах. — Года не может прожить, чтобы что-нибудь не отремонтировать. Да поможет мне бог, если следующим на очереди окажется теннисный корт.

— Да ладно тебе, — сказал Гейб. — Корт отличный. Лучше, чем тот, на котором я играю в своем клубе.

Это продолжалось несколько световых лет, пока Николь вежливо разглядывала дольку лимона, плавающую в ее чае со льдом. Кайл вводил Гейба в курс дел: какой полузабытый из-за скандалов кинопродюсер собирается купить то уродливое здание по соседству, которое только что выставили на продажу; почему такого-то парня точно поимеют из-за расследования о мошенничестве с ценными бумагами; и в какую сумму ему обошлась последняя поездка жены с подругами в Тулум. Безумно интересно, правда.

Раньше, когда они только переехали в Лос-Анджелес, Гейб таскал Николь по вечеринкам, словно хвастался самым ценным трофеем. Она никогда не чувствовала себя уютно в его мире, но то, как он придерживал ее пальцами за бедро, руку или талию, пока она что-то рассказывала, то, как он расцветал, когда она удачно пошутила — благодаря этому обо всем было легко забыть.

Но то было тогда. А это — сейчас.

— Так расскажи мне, Николь, — сказал Кайл, — Как там твой подкаст?

— Оу, он… вообще-то все хорошо.

— Все еще заставляешь своего муженька опаздывать на работу, чтобы он мог поболтать о своих чувствах?

Николь сглотнула. Гейб вздрогнул, а затем положил руку ей на поясницу.

— Вообще-то Коли изучала английский в колледже, так что она отлично со всем этим справляется — со всеми этими историями. Это ее фишка.

— Английский, значит? — Кайл запрокнул бутылку пива, нашел глазами официанта, чтобы отдать пустую, и жестом попросил еще одну. — А я и не знал. Помню только, что ты несколько лет проработала в рекламе.

— Да, было дело.

— Ну, может, когда-нибудь и книгу напишешь. Знаешь, извлечешь хоть какую-то пользу из всего этого.

Гейб приоткрыл было рот, но вместо этого почесал затылок и сделал большой глоток пива. Николь, обхватив себя руками за локти, дежурно улыбнулась. А когда поняла, что ее муж не скажет ни единого гребаного слова, извинилась и ушла в дом.

Через мгновение Гейб уже шел за ней по коридору. Голос его был приглушен.

— Коли, подожди, я…

— Я хочу домой, — сказала она.

— Мы не можем. Все только началось, я…

Они шли и спорили, петляя по дому, пока не наткнулись на компьютерную комнату сына Кайла — всю в отделке из белого дуба, матового черного цвета и нежно-серого текстиля. Гейб закрыл дверь.

И вот тогда Николь наконец разрыдалась.

— Ты выставил меня полной дурой перед всеми! Ты заставляешь меня тащиться на эту тусовку. Я выгляжу как дерьмо. Чувствую себя как дерьмо. А ты позволяешь ему разговаривать со мной так, будто вся моя жизнь — какая-то шутка! Будто то, чем я занимаюсь, вообще ничего не значит! Как ты можешь ждать, что я поеду и проведу целый месяц с этими грёбаными людьми? Серьезно, Гейб. Как?

— Прости, ладно? Но что мне, по-твоему, делать? Что я должен сказать? Он мой босс.

— Я не знаю, — сказала Николь, задев пальцем какую-то фигурку-башкотряса из «Звездных войн» на навесной полке, стоя к нему спиной. Её лицо горело. — Но уж точно не это.

Это продолжалось еще несколько минут. Яростный спор полушепотом, который, как оба они понимали, ни к чему не приведет. Когда обсуждать больше было нечего, Николь сказала Гейбу, что ей нужно еще немного времени, чтобы прийти в себя. И что она скоро выйдет.

Оставшись одна и дожидаясь, пока высохнут слезы, она подошла к письменному столу в углу и провела пальцами по гладкой, чистой древесине. Экран спящего компьютера тут же загорелся. И вот тогда она ее увидела: Dwarf Fortress.

Прошли годы, но эту нелепую графику, эти пиксельные буквы, фигурки и символы она узнала бы где угодно. Она видела их бесчисленное количество раз в своем старом агентстве — за презентациями проектов, макетами рекламных щитов или прямой трансляцией сдвоенного матча «Маринерс»…

— Это самая сложная игра из когда-либо созданных, — сказал он ей как-то днем, приканчивая батончик мюсли и тут же разрывая упаковку другого. — Чистый хаос.