Он рассмеялся, стоя на последней ступеньке, потом плюхнулся рядом, притянул её к себе и заявил, что они точно не будут есть этот модный салат — они заслужили настоящую еду.

И следующий час они просто лежали рядом, пили вино и обсуждали подкаст Николь. Что ей в нём нравилось. Что она хотела бы сделать иначе. Что казалось правильным, а что — нет.

— Мне нравится, что он смешной, — сказала она. — Правда нравится. Но теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что всё это было попыткой контролировать повествование. Каждый раз, когда происходило что-то плохое, я превращала это в длинную шутку раньше, чем кто-нибудь успевал пошутить надо мной. Не уверена, что хочу продолжать так делать.

— Тогда начни сначала, — сказал он. — Сделай всё так, как сама хочешь. Разберись, каким ты хочешь видеть этот проект, и действуй.

Николь приподнялась, пока Логан медленно водил пальцами по её рукам, плечам, позвоночнику. Она была уверена, что больше никогда не окажется в этом доме. А теперь сидела здесь и впускала его в свою жизнь — но совсем по-другому. Почти невероятным образом. Так бывает только тогда, когда не торопишься. Когда держишь руки при себе. Когда говоришь друг другу чёртову правду.

— В четверг, — сказала она, — когда я была в Вирджинии на УЗИ Валери, у нас состоялся разговор, который меня просто поразил. Мы очень разные, но между нами всегда была какая-то особенная связь. И её взгляд на материнство… он невероятный. Она через многое прошла. Очень рано потеряла маму. Воспитывает двоих детей, пока её муж находится в командировке. И плюс ко всему этому — вынашивает ребёнка для другого человека.

Логан кивнул. Он по-прежнему касался её. Просто сидел рядом и слушал. Ночь за окном была тёмной. Комментаторы бейсбольного матча звучали приглушённо. Гостиная мягко светилась в полумраке.

— И я подумала… а что, если мы будем делать это вместе? Что, если мы с ней начнём использовать весь этот юмор и всё дерьмо, которое с нами случилось, чтобы говорить по-настоящему? Чтобы разговаривать с другими женщинами? Чтобы наконец начать говорить правду? Не знаю, захочет ли она. И найдёт ли на это время и силы. Но мне кажется, это действительно может сработать. Мне кажется, мы могли бы докопаться до чего-то действительно важного.

Лицо Логана озарилось.

— Сделай это, — сказал он как раз в тот момент, когда в дверь позвонили. — Спроси её.

Он поднялся, забрал с крыльца их ужин и снова устроился рядом с ней на диване.

По правде говоря, Николь пришла сюда сегодня, чтобы приготовить какой-то дурацкий салат, вручить Логану нелепый подарок и, может быть, уговорить его переспать с ней немного раньше, чем они договаривались. Вместо этого она сидела полностью одетая, всего в нескольких сантиметрах от него, ела чесночную лепешку, смотрела, как «Маринерс» всухую обыгрывают «Рейнджерс», и позволяла ему понемногу распахивать её сердце настежь.

37 Коробка

Ноябрь, три года назад

— Николь? Ты в порядке?

Она не ответила.

Просто стояла.

Дрожащая, бледная, молчаливая.

Было раннее тихое утро вторника. Где-то половина десятого. И в этом странном внутреннем лабиринте, который соединял сотню с лишним сотрудников «Портер Слоун» с туалетами, слишком тесной комнатой для почты и кладовкой, где хранилось разве что несколько ящиков просроченного крафтового пива, не было ни малейшего намёка на естественный свет. Ни следа холодного серого ноябрьского неба. Ни следа первого калифорнийского дождя. Только несколько десятков метров тёмно-синего ковролина, белые стены, усеянные рекламными плакатами, и питьевой фонтанчик, который никогда не работал.

— Что случилось? — спросил Логан, подходя на шаг ближе. — Ты в порядке?

Она закрыла глаза и попыталась заговорить.

— Я… Кажется, нет.

Он положил руку ей на плечо. Николь почти ничего не почувствовала. Она вообще почти ничего не чувствовала — кроме раздирающей, выкручивающей боли, которая пронзала её где-то глубоко в животе и уходила прямо между ног. Он положил на её плечо вторую руку. Его встревоженное лицо расплывалось перед глазами. Коридор казался одновременно ярким, тусклым и неразличимым. Последние десять минут были сюрреалистичными. Всё это утро — ненастоящим.

Этого не происходило.

Десять месяцев ожидания. Две недели счастья.

И теперь — это.

— Пожалуйста, скажи, что происходит, — сказал он.

— Я…

Она схватилась за живот и согнулась от боли. Непроизвольный спазм заставил её зажмуриться, стиснуть зубы и без всякого предупреждения согнуть тело пополам. Когда приступ закончился, скомканные бумажные полотенца, которые она засунула в трусы, пропитались новой кровью — той самой, о которой она уже и так знала.

— Николь, — сказал он, и в его глазах читалась паника. Лоб исказился тревогой. — Ты должна поговорить со мной.

— Я беременна, — сказала она.

Он на секунду закрыл глаза, затем кивнул.

— Хорошо. А что происходит сейчас?