Провожу кончиками пальцев по округлости живота слона, по каждой его короткой лапе и, наконец, по хвосту. На крупе животного виднеется небольшое пятно. Тусклое, но оно там есть.

Подняв игрушку к свету лампы, я моргаю, разглядывая неровный контур, выцветший от времени.

Это кровь.

46.Женева



Сначала я хмурюсь, не понимая, в чём дело. Затем воспоминание, скрывавшееся за пятном крови, внезапно оживает, и мне снова семь лет. Я изнываю от жары в Уганде. Цепляюсь за этого слона в импровизированном медицинском лагере, где работала мама.



Кто-то приближается.

Слышится хруст веток и волочащиеся шаги, а затем он врывается в палатку, зажимая живот руками. Кровь хлещет сквозь его пальцы, как вода из разбитой чаши.

Мама не кричит. Она вообще никогда не кричит.

Ее голос становится резким:

— Несите аптечку. Живо.

Медсестры бросаются врассыпную. Словно по волшебству появляются носилки. Руки отца ложатся мне на плечи — мягко, но твердо.

— Милая, пойдем со мной. Тебе не нужно на это смотреть.

Но я не хочу уходить. Я хочу остаться с мамой. Хочу увидеть, как она его починит. Как и всех остальных.

Я киваю, делая вид, что послушалась. Но когда папа отворачивается, чтобы помочь, я ускользаю, забираюсь за коробки и вжимаюсь спиной в брезентовую стену, подтянув колени под платье. Слон крепко зажат в моих руках, его мех влажный от жары и пота на ладонях.

Раненый мужчина стонет, и мама говорит с ним на его языке. К сожалению, я могу разобрать лишь пару слов. Я подглядываю в щель между ящиками и вижу, как она стоит перед ним на коленях, прижимая что-то к ране. Края ее рукавов уже пропитались красным.

Мужчина смотрит в мою сторону. Я задерживаю дыхание и замираю, как будто от этого стану меньше. Его глаза остекленели и широко раскрыты. Он смотрит прямо сквозь ящики, словно знает, что я там.

Голос мамы остается спокойным. Она говорит что-то медсестре, что-то про марлю и физраствор. Ее руки двигаются быстро и уверенно, даже когда кровь продолжает идти.

Я думаю, что он умрет. Но потом мама наклоняется близко, что-то ему говорит, и он перестает сопротивляться. Паника в его глазах исчезает. И постепенно кровь тоже останавливается.

— Давление держится, — говорит мама, переходя на английский. — Ставьте капельницу. Он наш.

Они продолжают с ним работать. Бинтуют торс. Приклеивают пластырем трубки к руке. Его глаза закрываются, и мама, наконец, встает, потирая лоб тыльной стороной запястья. Она выглядит уставшей, но как-то непонятно для меня. Не сонной. А просто… измотанной.

Она выходит из палатки, наверное, чтобы вымыть руки или найти папу. Остальные тянутся за ней. Мужчина не один, но на него больше никто не обращает внимания.

Я выползаю из-за ящиков, стараясь не издать ни звука. Слон болтается на одной руке, задевая лапой мою голую икру. Я медленно подхожу к койке. Мужчина кажется спящим, но я понимаю, что это не так. Его веки подрагивают. Дыхание слишком идеальное.

Я останавливаюсь у края койки.

— Мне жаль, что Вам больно, — шепчу я.

Его глаза приоткрываются, совсем чуть-чуть. Уголок рта приподнимается, словно он хочет улыбнуться, но ему слишком больно. Он молчит.

Я прижимаю слона крепче.

— Моя мама Вам поможет. Она очень хорошо чинит людей.

Он медленно кивает один раз.

Я протягиваю руку и кладу слона на койку рядом с его плечом.

— Можете подержать его немного, если хотите. Он смелый. И мягкий. Я заберу его, когда Вы совсем поправитесь.

Мужчина не шевелится, но переводит взгляд на игрушку.

— Спасибо.

— Пожалуйста, — говорю я, радуясь, что знаю, как сказать это на его языке.

Мужчина едва заметно шевелится и медленно выдыхает.

— Ты напоминаешь мне мою дочь.

Я улыбаюсь.

— У Вас есть дочка?

— Была, — бормочет он. — Она тоже была смелой. Маленькой. Доброй.

Я киваю, не зная, что ответить. Смотрю на свои пальцы, всё еще немного липкие от манго, которое я ела раньше, и сжимаю их крепче.

— Она работала на шахтах, — говорит он так тихо, что мне приходится наклониться, чтобы расслышать. — Ей там было не место. Но они отправили ее туда. Туда, где… забыли о ней.

Я не до конца понимаю, что он имеет в виду, но от грусти в его голосе у меня щемит в груди. Я пододвигаю слона поближе к нему.

— Она любила животных?

Он издает надломленный смешок.

— Она любила сказки. В своих сказках она сделала бы тебя героем.

— Я не герой.

— Ты отдала своего слона, — шепчет он, и его веки снова смыкаются. — Для меня ты — герой.



Воспоминание начинает бледнеть, его края размываются, и когда я моргаю, тепло Уганды исчезает. Брезентовая палатка растворяется. Запах пыли и дезинфицирующего средства испаряется.

Игрушка по-прежнему прижата к моей груди. Годы потрепали ее, но вес остался прежним.