— И спрятал бриллианты в твоей игрушке, — заканчивает Призрак, — потому что знал: они найдут его быстрее, чем он успеет поправиться.

— Он сказал мне, что его дочь работала на шахтах перед смертью. — Сглатываю, во рту пересохло. — Ему больше незачем было жить, и он понимал, что не выкарабкается. Может, он посчитал эти бриллианты платой за мамину доброту.

Призрак снова замолкает, но его рука находит мою, обхватывая пальцы, всё еще сжимающие завернутые в марлю камни.

— Стэнтон, должно быть, понял, что они пропали, — шепчу я. — Отследил их до того района. До моих родителей. И до меня.

— Значит, мы их используем.

Я хмурюсь.

— Что?

Призрак подается ближе, его глаза хищно блестят от стратегических замыслов.

— Мы используем бриллианты, чтобы уничтожить его.

— Как?

— Дадим Стэнтону понять, что они не потеряны. И не забыты. Такие, как он, боятся потери контроля и разоблачения. Так что пока мы не будем его убивать. Мы ударим по иллюзии. По имиджу, который он выстраивал десятилетиями. И сожжем его дотла. Публично.

Тяжело сглатываю, сердце бешено колотится.

— А потом?

— А потом завершим то, на что у твоих родителей так и не появилось шанса.

47.Призрак



Женева не проронила ни слова с тех пор, как проснулась.

Не потому, что ей нечего сказать. Просто она пытается разобраться в том, что осталось от прошлого.

Она прокручивает все воспоминания. Спокойствие матери. Надежность отца. И доброту, из-за которой их убили.

Я вижу, что с ней происходит: медленное, мучительное переосмысление прошлого в свете того, что она узнала сейчас. Я знаю это чувство предательства. Это такое предательство, когда прошлое у тебя не отняли, потому что на самом деле оно никогда тебе не принадлежало.

Я наблюдаю за ней со вчерашнего вечера. С того момента, как всё встало на свои места за этими затравленными, израненными глазами. Бриллианты. Мужчина в палатке. Правда о том, что Стэнтон сделал с ее родителями. Это что-то сломало в ней. Навсегда.

Женева не замечает, как каждое движение её пальцев, каждый сбившийся вдох выдаёт её с головой. Внутри она рассыпается, но изо всех сил держится, полагаясь на инстинкт и упрямство.

Боже, как же я это понимаю.

Бенедетто сидит в кресле рядом с нами и пьёт виски в девять утра. Он о чём-то напряжённо думает. Ритмичный стук его пальца по стакану не просто нервная привычка. Это звук человека, который мысленно репетирует убийство.

— Вы говорите о психологической войне, — произносит он. — Не просто об убийстве.

Я не смотрю на него. Мой взгляд прикован к Женеве. К мягкой линии ее профиля. К тому, как ее руки сжаты на коленях, словно она что-то держит. Воображаемые бриллианты. Прошлой ночью, когда у нее начался шок, мне пришлось силой разжать ее пальцы, чтобы забрать настоящие.

— Убийство — это просто. Быстро, — говорю я. — А еще это акт милосердия.

Взгляд Женевы скользит ко мне и тут же уходит в сторону.

— То, что он сделал с ее родителями… то, что он сделал с ней… за это он заслуживает худшего, — добавляю я.

Бенедетто хмыкает в знак согласия, но меня волнует только Женева. Чего хочет она. С чем сможет жить дальше. Как бы сильно я ни хотел сделать это ради нее, я не могу.

Это ее битва. Ей ее и выигрывать.

Она выдыхает, медленно и неровно:

— Тогда мы заставим его потерять всё. Не только свободу. Имя. Наследие.

— Нам нужны доказательства, — говорит Бенедетто. — Что-то, что свяжет его с шахтами. Одних бриллиантов недостаточно, сладкая.

Свирепо смотрю на него:

— Выбери другое прозвище, мудак.

Бенедетто поднимает руку, притворно сдаваясь.

— Бриллианты — это напоминание, — говорю я. — Кстати, припоминаю, что твоя семья вела дела со Стэнтоном.

Женева напрягается рядом со мной на диване. Я протягиваю руку и беру ее ладонь, проводя большим пальцем по костяшкам. Она не отстраняется, но на Бенедетто теперь не смотрит.

— Стэнтон перестал использовать каналы Мэлоунов еще несколько десятилетий назад, — говорит Бенедетто, покачивая виски в стакане. — Проложил собственные маршруты. Открыл свои порты. Оборзел и кинул нас. Bastardo.

— И Мэлоуны спустили это на тормозах? — спрашиваю я, прекрасно зная, что это не так.

Он безрадостно улыбается:

— Мы не гоняемся за призраками.

Указываю на себя:

— Смею не согласиться.

— Мы не гоняемся за призраками, которых нельзя поймать.

— Справедливо.

Женева не поднимает головы.

— И что для тебя значит Стэнтон?

— Для меня? — Бенедетто смотрит на неё. — Не так уж много. Но для семьи он соперник. А значит, угроза.

— А от угроз избавляются, — вставляю я.

— В конечном итоге.

Выгибаю бровь:

— Пытаешься мне что-то сказать?

Силовик улыбается, но в этой улыбке нет ничего доброго.