Женева замирает.

Биссе поднимает фонарик так, словно это оружие, но настоящая проблема — два охранника по бокам. Один делает шаг вперед, вскидывая пистолет-пулемет.

Я стреляю ему в горло.

Второй поднимает свое оружие, но Женева не дает ему выстрелить. Ее выстрел разрывает ночь, попадая ему прямо в грудь. Он падает со сдавленным стоном и затихает. Я подхожу и стреляю ему в голову.

Осторожности много не бывает.

Надо сделать это правилом номер семь.

Биссе теперь один.

Поднимаю пистолет и делаю шаг вперед.

— Кажется, подкреплению твоего подкрепления требуется подкрепление.

Женева повторяет мое движение, целясь ровно в грудь Биссе.

— Как ты там сказал? Ах да. «Я разбираю. Перестраиваю». — Она смотрит на него. — Добро пожаловать на разборку, мудак.

Биссе не умоляет. Не бежит. Но его руки дрожат, когда он опускает фонарик.

— Ты убил моих родителей, — говорит она. — Ты оставил меня жить в кошмаре с вопросом, который не давал мне покоя всю жизнь.

Биссе встречается с ней взглядом, и впервые я это вижу: проблеск чего-то близкого к раскаянию. Но этого слишком мало. И уже слишком поздно.

Голос Женевы звенит сталью.

— Имя, которое ты мне назвал, было ответом... и единственным, что сохраняло тебе жизнь.

Она нажимает на спусковой крючок.

Биссе отбрасывает назад — пуля попадает прямо в грудь. Он спотыкается, оседает на колени, а затем заваливается на бок в траву. Лунный свет выхватывает кровь, пропитывающую его рубашку.

Женева опускает пистолет.

Я встаю рядом с ней, моя рука ложится ей на затылок, возвращая к реальности, даже когда ее дыхание становится прерывистым.

— Это за них, — говорит она, не сводя глаз с тела Биссе.

— А это — за тебя. — Я притягиваю ее к себе и целую.

Чтобы напомнить ей, что она жива на этом кладбище, полном смерти.

Она отвечает на поцелуй — жестче и яростнее, чем обычно. Возможно, от адреналина или отголосков того, что она только что всадила пулю в человека, разрушившего ее жизнь. Но в конце концов она тает в моих руках, сжимая в кулаках мою куртку, словно ей нужно за что-то ухватиться, чтобы не рассыпаться на части.

Когда я отстраняюсь, ее глаза блестят, губы приоткрыты. Ее голос, когда она наконец нарушает тишину, звучит как шепот:

— Спасибо.

— Обращайся, любовь моя.

Оставляю последний поцелуй на ее лбу, затем отстраняюсь. Неохотно. Она медлит, ее пальцы всё еще цепляются за мою куртку, словно она не готова меня отпустить.

Я тоже. Но кладбище усеяно трупами. И, в отличие от меня, у Женевы не было глушителя. Готов поставить левое яйцо на то, что копы уже едут сюда.

Присаживаюсь возле ближайшего тела и вытаскиваю из травы еще теплую гильзу.

Женева хмуро наблюдает за мной.

— Что ты делаешь?

— Правило четвертое: никогда не оставляй улик. — Бросаю на нее взгляд, зажимая в пальцах еще одну гильзу. — Вот почему я предпочитаю ножи.

45.Женева



В квартире тихо, когда мы входим. Тени длинными полосами ложатся на пол, словно воспоминания о кладбище всё ещё не отпускают нас. Призрак двигается по квартире так, будто и не покидал её. Проверяет окна, заново включает систему безопасности и без лишних слов снимает куртку.

Я замираю у порога, вцепившись пальцами в ремешок сумки. Меня всё еще трясет. Не внешне. Не так, чтобы это мог заметить кто-то другой. Но где-то глубоко в душе дрожь никак не прекращается.

Когда я наконец отпускаю сумку, она падает с глухим стуком. Призрак бросает на меня взгляд из кухни, наливая воду в стакан, словно мы только что не вернулись из ада. Словно я не узнала, что он похоронил человека заживо. Это было оправданно, но всё же…

— Тебе надо поспать, — говорит он.

Ага, конечно.

Я киваю, но не двигаюсь. Руки и ноги будто налились свинцом. В голове каша. Я кое-как добираюсь до дивана и сажусь. Не потому, что хочу. Просто ноги больше не держат. Я киваю, но не двигаюсь с места. Конечности будто из бетона. В голове вязкая каша. Бреду к дивану и сажусь. Не потому, что хочу. Просто ноги решили перестать меня держать.

Призрак меня не трогает. Он ставит стакан с водой на журнальный столик и скрывается в спальне.

Какое-то время я просто сижу. Может, минут десять. А может, и час. Точно не скажу. Но в конце концов тишина начинает сворачиваться, схлопываясь, как угасающие звезды. И в голову закрадываются мысли.

Мы близки как никогда. Личность и мотивы Стэнтона раскрыты. Немного поисков, и у нас останется один ход, может, два, и я его убью.

А что потом?

Что, черт возьми, будет после этого?

Я обхватываю себя руками — внезапно становится холодно, и дело вовсе не в кондиционере. Годами я жила ради этого момента.

Ради ответов.

Ради справедливости.

Ради мести.

Ради любого слова, с которым было хоть немного легче просыпаться по утрам.