Она — самое прекрасное, что я когда-либо видел.

— Я приведу его к тебе, — бормочу. — Биссе. Живым, но, возможно, слегка окровавленным.

Она кивает, но ее глаза... Возможно, я здесь не единственный психопат.

— Заставь его ползти, — говорит она.

Провожу большим пальцем по ее щеке, а затем растворяюсь во тьме.

На кладбище кипит жизнь. Люди Биссе рассредоточились, прочесывая территорию между склепами; их голоса звучат отрывисто и напряженно. Они ищут Фабьена, и с каждой минутой отчаяние нарастает.

Отлично. Они отвлечены.

Первый находится ближе всего к ограде: светит фонариком в открытую гробницу и орет что-то на креольском, что я даже не пытаюсь перевести. Я подхожу сзади, обхватываю его горло одной рукой, а другой всаживаю нож в тело. Он дергается, бьется в конвульсиях, а затем замирает.

Минус один.

Воздух стал тяжелее из-за тумана, стелющегося по земле и скрывающего кровь, впитывающуюся в траву. Замечаю следующих двоих: они вытаскивают кирпичи из фасада склепа.

Огибаю покосившуюся гробницу, приседаю и накручиваю глушитель.

Один вдох. Два выстрела в голову. Три удара сердца.

Они падают почти одновременно, мёртвые ещё до того, как их тела успевают осознать, что произошло. Я прохожу между ними, не замедляя шага.

Номера четыре, пять и шесть настолько увлечены раскопками, что забыли оставить при себе оружие для защиты. Дилетанты.

Два выстрела. Один удар ножом. Ноль колебаний.

К тому моменту, как последний труп падает на траву, я уже в движении: бесшумный как грех и вдвое более целеустремленный. Теперь, когда Планировщик остался один, я смогу доставить его Женеве.

— Биссе... — зову его так, словно мы старые друзья. — Подсказка нужна? Уже горячо.

Слева, за склепами, раздается шорох и тяжелое дыхание — кто-то крадется. Наверное, пытается обойти меня с тыла.

— Хочешь найти его? — Повышаю голос. — Тогда тебе стоит вежливо попросить.

Биссе выступает из теней между двумя мавзолеями; его брюки и пальто перепачканы грязью. По бокам от него стоят двое, которых я раньше не видел. Подкрепление, и, разумеется, они вооружены.

Сколько же, блядь, у него людей?

У одного в руках пистолет-пулемет с глушителем, второй слишком уверенно держит тактический дробовик. У Биссе в руках нет ничего, кроме фонарика.

Он делегирует насилие.

В то время как я им наслаждаюсь.

— Где мой сын? — спрашивает Биссе.

— Вон там. — Стучу кончиком глушителя по подбородку. — Кажется. Или вон там. В такой темноте хрен разберешь.

Парень с пистолетом-пулеметом напрягается, его палец подрагивает у спускового крючка. Но Биссе — вечный стратег — поднимает руку.

— Отставить. Один направо, другой налево.

Разделяй и властвуй.

Склоняю голову, наблюдая, как они расходятся в стороны, словно послушные псы. Эхо их шагов разносится между гробницами, поднимая туман и хрустя гравием. Биссе остается на месте, фонарик безвольно повис в руке; желваки играют, пока он сверлит меня взглядом. Он пытается понять меня.

Удачи, блядь. Я и сам себя не понимаю.

Начинаю насвистывать мелодию из телешоу Jeopardy!, медленно и фальшиво. У него дергается глаз.

А затем раздается голос — напряженный и запыхавшийся крик из теней слева от меня:

— Сюда! Я нашел его!

Биссе резко поворачивает голову на звук. Инстинкт борется со стратегией. Отец борется с Планировщиком.

Опускаю пистолет с глушителем и лениво отмахиваюсь.

— Я человек слова.

Биссе крепче сжимает фонарик. Он снова бросает взгляд в ту сторону, затем на меня. Секунду мне кажется, что он останется. Что гордость или подозрительность возьмут верх. Но затем он ломается.

Резко разворачивается и, тяжело впечатывая ботинки в сырую траву, срывается с места, убегая в темноту к тюрьме своего сына. Но даже на бегу он держит голову повернутой ровно настолько, чтобы я оставался в его поле зрения.

Я не иду следом. Не стреляю. Просто стою и улыбаюсь, пока он не скрывается из виду. Затем поворачиваюсь и направляюсь к склепу, где оставил Женеву.

— Марко! — зову я.

— Эм.. Поло?

Женева сидит на корточках за надгробием, подняв пистолет. Ее глаза впиваются в меня в ту же секунду, как я появляюсь, и в них мелькает облегчение. Которое тут же сменяется замешательством.

— Где он? — спрашивает она.

— Он появится из-за горы, когда придёт2… — тихо напеваю я.

Женева медленно, но уверенно выходит из укрытия, по-прежнему сжимая пистолет обеими руками. Она смотрит на меня, а затем переводит взгляд на тёмный ряд гробниц.

Сначала раздаются шаги. Затем луч фонарика. Биссе появляется между склепами, тяжело дыша; рукава перепачканы грязью. Пальто распахнуто, а на лице читается чистая, расплавленная ярость.

— Ты солгал, — шипит он. — Ты солгал мне. Он мертв.

Закатываю глаза.

— Только родитель способен любить сына-педофила. Мерзость.