Он медленно и уверенно проводит ладонью по моей спине; ее шершавость успокаивает меня каким-то непостижимым образом. Он не выпускает меня из объятий. Ровный стук его сердца отдается в ухе, тело горячее и твердое.

— Ты такая тихая, — бормочет он после долгого молчания.

— Просто думаю.

Призрак зарывается рукой мне в волосы, перебирая пальцами влажные пряди.

— О чем?

Не знаю, как это объяснить. Оцепенение и пожар внутри. Удовлетворение и пустоту. Осознание того, что я сделала нечто необратимое, и тот факт, что я ни о чем не жалею.

Вместо этого спрашиваю:

— Ты помнишь свое первое убийство?

Он медлит долю секунды, а затем снова гладит меня по волосам.

— Да.

— Каково это было?

Он медленно выдыхает.

— Как будто я, наконец, всё контролирую.

Закрываю глаза; его слова глубоко врезаются мне в грудь. Потому что я понимаю. Слишком хорошо.

Он прижимает меня к себе еще ближе, еще крепче, словно знает, как сильно мне это сейчас нужно. Так и есть. Слегка приподнимаю голову и касаюсь губами его ключицы. Простое прикосновение. Молчаливая благодарность.

— Я не чувствую вины, — шепчу я.

— И хорошо.

Повисает тишина; я собираюсь с духом. Сама не знаю, о чем хочу спросить, знаю лишь, что должна. Я хочу знать о нем всё, даже то, что должно приводить меня в ужас. А может, именно это в первую очередь.

— Сколько тебе было лет? — спрашиваю я.

Долгая пауза. Затем он тихо отвечает:

— Двенадцать.

Резко открываю глаза, глядя на его грудь; дыхание перехватывает. Не знаю, что я ожидала услышать, но точно не это.

— Двенадцать, — повторяю едва слышно. Слегка отодвигаюсь и поднимаю голову, чтобы видеть его лицо. — Кто это был?

Призрак на меня не смотрит. Его взгляд устремлен в потолок, лицо непроницаемо. Но я кожей ощущаю, как он меняется: как каменеют мышцы под моей рукой, как его объятия не слабеют, но становятся какими-то другими.

Напряженными.

Обреченными.

— Мои родители. — Это признание слетает с его губ вместе с выдохом, тише шепота.

Я замираю. Непроизвольно, но знаю, что он это почувствовал. На его скуле дергается желвак, в глазах мелькает настороженность.

— Вот почему я не хотел тебе рассказывать, — говорит он. — Я знаю, как сильно ты любила своих родителей.

Сажусь, всё еще прижимаясь к его боку, но теперь я могу рассмотреть его лицо.

— Призрак…

Он не поднимает глаз, но я вижу тяжесть этого признания на его лице. Вижу, как он внутренне собирается, готовясь к моей реакции. Впервые на моей памяти он дает слабину.

Этот человек никогда не сомневается.

Пульс гулко стучит у меня в ушах.

— Почему?

— Потому что они были монстрами.

Слова звучат так тихо, что я едва их разбираю. То, как он это говорит — с абсолютной, бесповоротной уверенностью, — заставляет сердце болезненно сжаться.

У Призрака много граней. Убийца, психопат, человек, который утаскивает людей во тьму и не позволяет им выбраться обратно. Но вот кем он точно не является, так это лжецом. Если он говорит, что они были монстрами, — я ему верю.

Но в голове всё равно всё идет кругом. Я всю жизнь оплакивала своих родителей. А он…

Он своих убил.

Пытаюсь обрести голос, но с губ срывается лишь шепот. Чего я боюсь больше: задать вопрос или услышать ответ?

— Что они с тобой сделали?

Призрак наконец-то поднимает на меня глаза, и я оказываюсь к этому не готова. Тот холодный, безжалостный человек, который без тени раскаяния пытал и убивал, никуда не делся. Но где-то под этой броней скрывается другая часть него — израненная и сломленная.

— Дело не в том, что они сделали со мной, — отвечает он. — Дело в том, что они сделали с ней.

Сердце болезненно сжимается.

С ней.

Он говорит о ком-то важном. О ком-то, кто важен до сих пор.

Осознание бьет под дых, вышибая воздух из легких. Для него родители были не просто монстрами. Они причинили боль тому, кто был ему дорог.

Тому, кого он любил.

Имя само срывается с губ прежде, чем я успеваю об этом подумать:

— Эбби.

Призрак замирает.

Абсолютно неестественная, пугающая неподвижность. Словно что-то внутри него в одночасье отключилось. Или умерло.

Он сжимает челюсть, и в течение долгого, мучительного мгновения мне кажется, что он не ответит. Затем Призрак один раз кивает. Движение едва заметное, но оно ощущается весомее всего, что он когда-либо мне говорил. Это видно в том, как он избегает моего взгляда. В том, как его пальцы крепче сжимают моё запястье, словно он готовится к чему-то…

К отвержению.

Я протягиваю руку, беру его лицо в ладони и заставляю посмотреть на меня. Его глаза блестят, но за яростью и безумием кроется нечто большее.

Что-то израненное.

Что-то человеческое.

И это разбивает мне сердце.

34.Женева