— О, да? Для криминального психолога ты не слишком хороша в своей профессии, раз не видишь истинной сути происходящего.

— Что, черт возьми, это должно значить?

— Ты делаешь это не ради высшего блага, Док. Ты делаешь это для себя.

Я смотрю на него, когда пульс ускоряется.

— И это значит, что я ничем не лучше тех людей, что убили моих родителей?

Он качает головой.

— Нет, это делает тебя человеком.

Я снова отворачиваюсь к окну. Город снаружи продолжает кипеть в привычном ритме: гуляют люди, сигналят машины, жизнь идет своим чередом, словно мир не уходит у меня из-под ног.

Бенедетто говорит, что я человек, словно это оправдание. Или, того лучше, объяснение. Но если это правда, если желание чьей-то смерти — всего лишь часть человеческой натуры, то что это говорит обо всех тех людях, которых я изучала? О тех, кто пошел на поводу у своих порывов, кто позволил жажде мести, контроля или власти поглотить себя?

Я потратила всю свою карьеру, анализируя умы убийц, препарируя их мотивы, разгадывая причины, стоящие за их поступками. А теперь я вынуждена посмотреть в лицо собственным причинам.

Я хочу, чтобы Картер умер. Не только для того, чтобы он не смог причинить вред мне. Не только для того, чтобы он не навредил кому-то еще. Я хочу его смерти, потому что мне нужно, чтобы он поплатился за то, что совершил.

Руки начинают дрожать, и я сжимаю их в кулаки, чтобы это скрыть. Бросаю взгляд на Бенедетто. Он расслаблен, одна рука на руле, абсолютно невозмутим. Для него это проще простого. Неужели потому, что он делал это так часто, что стал невосприимчивым к последствиям убийств и насилия?

— Попасться — проблема только в том случае, если работаешь небрежно, — посмеивается Бенедетто, прерывая мои внутренние размышления. — А Призрак кто угодно, но только не небрежный, так что не переживай, милая.

Медленное, пугающее спокойствие опускается на меня. Мне стоило бы бояться сильнее. Стоило бы сомневаться в себе, прокручивать в голове каждую моральную дилемму, которую я когда-либо изучала, взвешивать все последствия.

Вместо этого я лишь киваю.

— Тогда, полагаю, мне не о чем волноваться.

Бенедетто ухмыляется, и в том, как он на меня смотрит, сквозит что-то почти похожее на гордость.

— Теперь ты начинаешь понимать.



Я смотрю в экран монитора, но слова сливаются воедино. Моргаю, трясу головой и пытаюсь снова. Бесполезно.

Постукиваю пальцами по столу, нога нервно подпрыгивает, мысли никак не желают упорядочиваться. Рабочая почта забита отчетами для анализа, делами на рассмотрение, но разум постоянно утягивает меня обратно, во вчерашнюю ночь.

Эбби.

Призрак.

Доминик Картер.

Я откидываюсь в кресле, прислонившись головой к подголовнику. Я знала, что сегодня будет тяжело, но не представляла, что сосредоточиться окажется абсолютно невозможно. Даже не уверена, зачем вообще притащилась на работу, кроме как ради того, чтобы меня не уволили, и чтобы создать иллюзию нормальности.

Закрываю отчет, который так и не смогла прочесть, и бросаю взгляд на часы. Едва перевалило за полдень. Призрак сейчас где-то там. Наблюдает за нашей целью.

Я сказала ему, что хочу быть там сегодня ночью. Сказала, что хочу сама нажать на курок. И я всё еще этого хочу. Но сейчас, сидя здесь, в окружении люминесцентных ламп и гудения казенных компьютеров, на меня давит реальность. Я годами изучала криминальное мышление, составляла схемы механизмов психопатии и контроля над импульсами, ставила диагнозы людям, обитающим в серой зоне между инстинктом и злом.

Но теперь я сама решила шагнуть в эту серую зону. Стереть грань между наблюдателем и участником. Эта мысль должна меня пугать. Возможно, крошечная часть меня и напугана. Но совсем не по тем причинам, по которым должна бы.

В углу экрана всплывает уведомление, пробиваясь сквозь пелену мыслей.

Новое письмо: детектив А. Харрис

Я выпрямляюсь в кресле и открываю его.

Женева,

Хочу узнать твоё мнение по одному делу. Детали с места преступления во вложении. Ни пальчиков, ни камер. Только тело, оставленное так, чтобы его нашли.

Разрез на горле слишком точный. Чистый. Не дилетант.

Убийца не торопился. Действовал без спешки. Скажи, что ты видишь.

Аллен

Кликаю по вложению. В тот миг, когда изображение загружается, у меня перехватывает дыхание.

Мужчина, лет сорока пяти, распластался на полу. Комната голая, пустая, если не считать натекшей под ним лужи крови. Горло перерезано чисто, рана нанесена с хирургической точностью. Ни следов борьбы, ни беспорядка.

Никакого безумия или безрассудства. Сработано профессионально.

Я тяжело сглатываю. Это был кто-то вроде Призрака? Или кто-то похуже? А может, они с преступником одинаковы, а я, блядь, просто слишком слепа, чтобы это увидеть? От этой мысли к горлу подкатывает тошнота.