Это не так. Не совсем.

Она уже достаточно оправилась, чтобы сидеть прямо. Ходить, не морщась от боли. Снова огрызаться на Бенедетто. Но я знаю разницу между восстановлением и душевным покоем.

А покоя у неё нет. Пока нет. Остаётся надеяться, что когда-нибудь он появится.

Сегодняшний вечер должен изменить всё. Правда, разоблачение, уничтожение человека, который разрушил её жизнь, прячась за лощёными дверями залов заседаний. Но я смотрю, как вздымается её грудь, — словно она готовится пойти ко дну.

Бенедетто с театральным жестом швыряет пакет с попкорном на стол.

— Шоу начинается, — произносит он, когда из динамиков раздаётся заставка новостного выпуска.

Женева не моргает. Молчит. Она просто подаётся вперёд, словно готовясь к удару, который никто другой в этой комнате не прочувствует так, как она. И это правда.

Я сажусь рядом, достаточно близко, чтобы слышать, как сбивается её дыхание. Не прикасаюсь к ней. Пока нет. Мне нужно увидеть, что это с ней сделает. Разорвёт ли её изнутри или, наоборот, поможет залечить старую рану. Потому что дело не только в падении Стэнтона.

Дело в том, освободит ли её правда или лишь докажет, что от некоторых призраков невозможно избавиться.

— Экстренные новости. Этим вечером всплыли шокирующие обвинения в адрес известного филантропа и бывшего топ-менеджера энергетической компании Виктора Стэнтона…

На экране мелькает нарезка — архивные снимки Стэнтона, пожимающего руки сенаторам, перерезающего ленточки, выступающего с речами. Затем тон меняется. Слитая служебная записка. Размытое видео, на котором мужчина тащит ящики на незарегистрированную закрытую территорию. Финансовые отчёты с обведёнными красным цифрами и отметками времени. И даже спутниковый снимок одной из его шахт.

Бенедетто тихо присвистывает.

— Чёрт. Она не стала мелочиться.

Сара одаривает его волчьей ухмылкой.

— С чего бы? Он заслужил каждый заголовок.

Я ничего не говорю. Я слишком сосредоточен на Женеве.

Желваки на её скулах играют, зубы стиснуты. Но её глаза — они остекленели. Не от грусти. А от того чувства восстановления справедливости, которое совершенно не ощущается как победа. От такого чувства, будто стоишь на руинах дома своего детства и понимаешь, что пожара оказалось недостаточно, чтобы уничтожить воспоминания.

Репортёр продолжает.

— …анонимные источники утверждают, что Стэнтон сознательно переводил средства через подставные компании, связанные с незаконной добычей полезных ископаемых в Восточной Африке, используя принудительный труд для добычи алмазов, которые затем продавались на чёрном рынке. Информатор изнутри подтвердил эти данные, что указывает на длившееся десятилетиями сокрытие преступлений с санкции…

Женева выдыхает так, словно задерживала дыхание с той самой секунды, как погибли её родители. Медленно и уверенно накрываю её ладонь своей. Она не отстраняется. Просто сплетает наши пальцы, не глядя на меня.

Сара всё ещё что-то говорит: о реакции в соцсетях, вирусных хэштегах и статьях, которые одна за другой выходят в топ. Бенедетто уже прикончил половину попкорна. Но всё это не имеет значения.

Не для Женевы.

Для неё это всегда было чем-то бóльшим, чем просто заголовки. Это была кровь. Это был кошмар. Это была она, стоящая на пепелище своего прошлого и решающая, сможет ли жить с той ценой, которую пришлось заплатить за правосудие.

— Это уже настоящий пожар, — говорит Сара, постукивая по телефону, словно следит за котировками акций. — Трое крупных спонсоров уже отозвали поддержку его фонда. Его пресс-секретарь до сих пор не сделал заявления, а значит, они там лихорадочно пытаются придумать, как всё это разрулить. К утру от него будут шарахаться все.

Бенедетто фыркает.

— К утру? От него уже шарахаются. Удивляюсь, что этот тип ещё не купил билет в один конец куда-нибудь, где его никто не найдёт, и не спалил по дороге свой «Бентли».

Сара подмигивает мне.

— Хорошо придумано.

Я киваю ей.

Бенедетто отправляет в рот ещё горсть попкорна.

— Итак, подведём итог: весь мир считает его монстром, его ближайшее окружение в панике, а половина интернета уже вынесла ему приговор в суде общественного мнения.

— Его поимели, — констатирует Сара.

— Без смазки и стоп-слова, — соглашается Бенедетто.

Я откидываюсь в кресле, но не свожу глаз с Женевы.

С начала выпуска она не сказала ни слова. И до сих пор молчит. Смотрит на экран так, словно тот ей что-то должен. Или словно сама не уверена, получила ли то, чего хотела.

— Ему не удастся из этого выбраться, — тихо говорю я ей.

Бенедетто слышит меня.

— Не удастся. Особенно после следующего этапа.

Женева по-прежнему молчит. Теперь она крепче сжимает мою руку, ногти впиваются в кожу. Словно боится, что, стоит ей отпустить меня, и она снова провалится в прошлое.

— Ты со мной? — спрашиваю мягко.