Я смотрю на свою руку. Она вся в крови. Вся ладонь. Не могу понять, насколько всё плохо. Не могу соображать.

Разрываю на ней жилет и осматриваю рану: просто глубокая царапина. Не смертельно. Но мои руки всё равно трясутся так, словно это конец.

— Нужно было оставить тебя, — шепчу я, прижимаясь лбом к ее лбу. — Ты не должна была пострадать.

Она всё еще в сознании, но держится из последних сил. Глаза приоткрыты, взгляд стеклянный и расфокусированный.

— Там еще один.

Поднимаюсь как раз в тот момент, когда в поле зрения появляется последний охранник: винтовка наготове, он сканирует помещение. Сначала он меня не замечает, потому что его взгляд прикован к кровавому следу.

Я захожу к нему со спины и стреляю один раз — в поясницу, целясь по жизненно важным органам. Затем хватаю его за волосы и впечатываю лицом в край стола. Раз. Другой. Третий. Не останавливаюсь, пока он не перестает дергаться.

Он еще легко отделался за то, что стрелял в Женеву.

Беру ее на руки, прижимаю к себе, не желая, чтобы между нами оставалось хоть какое-то расстояние. Она утыкается головой мне в ключицу, ее кровь пропитывает мою рубашку. Иду по коридору к лестнице.

— Ты, блядь, обещала мне моё «однажды». Ты не можешь нарушить это обещание, — шепчу я ей в волосы. — Ты меня, блядь, слышишь?

Ее пальцы стучат по моей груди. Всего один раз, но этого достаточно. Достаточно, чтобы я продолжал идти. Достаточно, чтобы паника не поглотила меня целиком.

Выбиваю дверь внизу лестницы и выхожу в переулок, где припаркована машина. Здесь тихо, слышно только, как ее сбивчивое дыхание щекочет мне шею.

Она всё еще истекает кровью. Медленнее, но от этого паника не отступает. Моя рубашка влажная и липкая, в воздухе густо пахнет медью. Одной рукой открываю дверцу машины и как можно осторожнее укладываю ее на заднее сиденье.

Она стонет. Я почти срываюсь снова.

— Тш-ш, я с тобой. — Убираю волосы с ее лица. — Я с тобой, детка.

Ее ресницы дрожат.

— Ты кричишь...

Моргаю.

— ... потому что паникуешь.

— Еще бы, блядь. — Хватаю аптечку, ставлю на пол и открываю. — Мне просто нужно довезти тебя до Бенедетто, и он тебя залатает. А потом я убью его за то, что он позволил нам довериться его идиоту-хакеру с этим скриптом.

Она слабо смеется.

— Не... убивай его.

— Поторгуемся позже, — говорю я, разрывая упаковку с марлей и прижимая ее к ребрам Женевы.

Она судорожно вдыхает, вздрагивая от моего прикосновения. Но я всё равно давлю сильнее. Я должен. Может, это и касательное ранение, но ей нельзя терять кровь.

— Кровь почти остановилась. Еще немного подержу и перебинтую.

Ее голова безвольно скатывается в мою сторону; глаза полуприкрыты, но не отрываются от моего лица.

— Ты... хмуришься.

— Это мое обычное стервозное лицо.

— Выглядишь как убийца.

— Отлично. — Приклеиваю марлю пластырем и тянусь за кровоостанавливающим средством. — Потому что я собираюсь убить всех, кто к этому причастен.

Она улыбается.

— Ты псих.

Я смотрю ей прямо в глаза, совершенно серьёзно.

— Только с тобой.



В ту же секунду, как мы переступаем порог, Бенедетто вскакивает на ноги. Он не произносит ни слова, не задает ни единого вопроса. Его взгляд падает на обмякшую в моих руках Женеву, и лицо каменеет.

— В спальню, — рявкает он, уже направляясь туда.

Сара сидит на диване. Завидев нас, она ахает и прижимает руки ко рту. Я на нее не смотрю.

Женева шевелится в моих руках, с ее губ срывается тихий стон. Я ее рехватываю ее удобнее, прижимая к себе крепче, словно одно это способно облегчить ее боль.

— Она стабильна, — говорю я вслух — то ли для них, то ли для себя. — Глубокая царапина, но все равно нужны швы.

Бенедетто открывает дверь спальни и отбрасывает покрывало, освобождая место, словно проделывал это уже сотню раз. Возможно, так и есть.

— Она в сознании? — спрашивает он, уже доставая перчатки из своей сумки.

— Едва.

— Уже хорошо.

Я укладываю ее на кровать так осторожно, как только могу, но она всё равно морщится. Ее глаза приоткрываются — затуманенные болью и истощением, — но она сразу же находит меня.

— Я здесь, — говорю я. — Я никуда не уйду.

Бенедетто опускается на колени у кровати, натягивает перчатки и берет антисептик.

— Держи ее.

Следую его указаниям: одну руку кладу ей на плечо, другой обхватываю запястье. Она вздрагивает, когда спирт попадает на рану, и шипит сквозь стиснутые зубы.

Бенедетто не поднимает глаз, вдевая нитку в иголку; его руки не дрожат. В отличие от моих.

— Сейчас я начну шить, и будет адски больно. Думаешь, сможешь хотя бы ненадолго держать свои психопатские замашки под контролем?

Я бросаю на него мрачный взгляд.

— Ничего не обещаю.