Гордость этого мужчины была оружием. И я собиралась использовать её против него и против всех Алмазов, если это поможет мне выбраться за пределы поместья.

— Нет. Ты переживаешь, что жизнь дочери под угрозой, но, откровенно говоря, ты подвергаешь риску её психическое здоровье, запрещая выходить за эти стены!

Неужели он не понимает, что запереть её, как Рапунцель — плохая идея?

— Думаешь, я этого не знаю?! — рявкнул он в ответ; его выдержка тоже дала трещину.

Хорошо. Наверное, мне следовало бы сжаться от этого крика, зная теперь, кто передо мной, но мне было плевать.

— Думаешь, я не в курсе, что это не идеальная жизнь для ребёнка? Я видел её вчера в загородном клубе. Знаю, что ей нужно бывать на людях и просто быть ребенком. Я работаю над этим.

— Ну так работай быстрее! — бросила я в ответ.

Я сама себе не верила. Он сейчас просто вышвырнет меня за дверь прямо в лапы вражеской мафии или тайного общества.

Его глаза расширились, а затем он тихо усмехнулся, потирая широкой ладонью шею. В следующую секунду его рука метнулась вперед и сжала мою — достаточно крепко, чтобы я занервничала, но не настолько, чтобы у меня перехватило дыхание.

— Никто так со мной не разговаривает.

— А я разговариваю, — пробормотала я, не отводя взгляда, готовая дать отпор, если он того захочет.

— Поверить не могу, что до сих пор тебя не придушил.

Звон в ушах стал громче, кровь застучала в висках быстрее. Соски напряглись, а внизу живота всё сладко сжалось. Стало неловко от собственного желания проверить: смогу ли я заставить его окончательно сорваться? Как далеко зайдет этот мужчина? И как сильно я уже этого жаждала. А ведь это я здесь должна быть ответственной.

— Придётся, если рассчитываешь, что я просто покорно соглашусь со всем, мистер Найт, — парировала я, не отводя взгляда.

— Осторожнее, Мия.

— Или что? — спросила я, подаваясь навстречу его хватке.

Теперь я знала, частью чего он был. Возможно, я вела себя так безрассудно из-за шока. А может, способность дать отпор всегда жила во мне, и сейчас я не собиралась останавливаться.

Высокий звон в ушах перерос в гул, заглушая все остальные тревоги, пока на его скулах ходили желваки, будто он изо всех сил пытался сдержаться.

— Или. Что? — переспросила я.

— Или увидишь, как я потеряю контроль... и тебе это может понравиться.

— Понравиться?

Он не знал, что я чувствую. Не мог знать. Я сама до конца не понимала, что творится с моим собственным телом рядом с ним.

— В тебе нет ничего, что могло бы мне понравиться.

И это тоже было правдой. Да, его руки обжигали шею и разжигали пожар в моей душе, но он всё равно оставался членом тайного общества, угрозой для моей жизни и боссом, которого я возненавидела.

— Ты говоришь это с такой уверенностью, но я всё равно тебя отвлекаю. Твой взгляд блуждает. Прямо как мои мысли блуждали вокруг тебя в моем доме все эти дни.

— Ты ошибаешься. — Я поспешила возразить, хотя сердце забилось быстрее, словно меня поймали с поличным, словно я могла потерять контроль, словно не была такой уж морально устойчивой, как пыталась казаться. — В любом случае, если я доставляю тебе столько проблем, обещаю больше не отвлекать тебя в «операционной». Постараюсь не путаться под ногами.

— Твоего присутствия в моём доме уже достаточно, чтобы отвлекаться, — проворчал он, проводя большим пальцем по внутренней стороне моего запястья, там, где бился пульс. Затем он убрал руку.

— Серьезно? — выпалила я, почти так же злясь на себя за то, что мне мгновенно стало не хватать его прикосновения, как и на него за жалобы на моё присутствие. Почему мне всегда нужно быть выше этого? Той, кто следит за тем, чтобы все держали себя в руках. Мои следующие слова вылетели, словно злая птица, нацеленная сбить с него хоть каплю спеси. — Ты сам заставил меня здесь остаться. Не забывай. И скажи на милость, ты что, не в состоянии избегать меня в этом огромном доме, раз уж я так сильно тебя раздражаю?

Его рука дрогнула — видимо, он снова обдумывал перспективу меня придушить.

— Любая женщина раздражает. И видит бог, ты — худшая из них. Но когда ты смотришь на меня своими огромными глазами, полными жгучего влечения, которое абсолютно противоречит твоему презрению, я отвлекаюсь, а не раздражаюсь. Когда ты смотришь на мои губы и облизываешь свои, я определенно отвлекаюсь, Мия. И это проблема.

— Прошу прощения? — запнулась я. — Я не смотрю на тебя так.

— Значит, наши споры — это всё ещё просто работа?

Он придвинулся ближе, а я изо всех сил пыталась контролировать участившееся дыхание.

— Разумеется.

— Правда? Потому что мне бы очень не хотелось думать, что ты отвлекаешься, заботясь о моей дочери. Откровенно говоря, твой комфорт здесь тоже крайне важен. Это единственное, что имеет значение для твоей работы. — Он склонил голову, словно оценивая мою реакцию. — Тебе комфортно в присутствии Алмаза, который вызывает у тебя отвращение, но оплачивает твои счета?

Я вскинула подбородок.

Ублюдок.