Когда я поворачиваюсь, все инстинкты подсказывают мне, что мы движемся в другую, ещё более негостеприимную местность.

— Что с облаками? — требует знать Мерк.

— Набирают скорость, — отвечаю я.

Пока тревога поднимается по моему позвоночнику и разжигает бесполезные мысли, я напоминаю себе, что видела немало бурь прежде… но всё, о чём я могу думать, это чёрные полосы в Фулкруме. Я молюсь лунному серпу, чтобы то, что находится в небе, действительно было просто облаками, какими бы мрачными и тёмными они ни казались, а не зловещей энергией, скверной, следующей по нашим пятам.

Но человек в цилиндре оказывается прав. Вскоре на горизонте загорается довольно крупный город, и когда мы достигаем сельскохозяйственных полей на его окраинах, низкие каменные заборчики и аккуратные ряды зрелых растений становятся неожиданным, хотя и не таким уж удивительным зрелищем. Как бы ни была развратна жизнь, людям нужно что-то есть. В данный момент никто не работает в рядах ярко-зелёных кустов, но они ухожены, без сорняков и повреждённых вредителями листьев. И пока Мерк задерживает взгляд на урожае, я задумываюсь, не делает ли он экспертную оценку бобов и злаков.

Моё сердце сжимается от жалости к нему.

Следом идут пастбища с более чем дюжиной лошадей, пасущихся на траве. Эти луга отделены рельсовыми заборами, а за ними появляются первые строения. Конюшни с плоскими крышами закрыты, их потрёпанные доски серые, как дно озера, и среди них позволили расти деревьям, возможно, для защиты от солнца. Эти древесные экземпляры не похожи ни на что из того, что я когда-либо видела: высокие, кустистые и треугольные, с ветвями, покрытыми тёмно-зелёными шипами, их стволы изрезаны как будто вечной линькой.

Хотя голоса доносятся с ветром, я никого не вижу. Мерк тоже слышит разговоры; его голова поворачивается в тот момент, когда слова достигают моего уха.

У него всё ещё нож прижат к бедру.

— За нами наблюдают, — говорит он тихо.

Мои глаза мечутся по сторонам, но я не вижу ничего ни в самих конюшнях, ни между ними.

— Где…

— Сверху.

И вот я замечаю замаскированный наблюдательный пункт, расположенный примерно на полпути к вершине ближайшего дерева. Не знаю, как Мерк его заметил, но вот ещё один. И… ещё, впереди.

— Похоже, они очень серьезно относятся к своим лошадям, — говорю я тихим голосом, когда за спиной гремит гром.

— Дело в азартных играх. Нужно соблюдать осторожность с обиженными проигравшими и крупными победителями.

— А.

И вот мы на месте.

Город совершенно не такой, каким я его себе представляла. «Аванпост» подразумевает пару грязных скученных зданий, где мужчины и женщины занимаются не самыми чистыми делами в не слишком приватных манерах. Но перед нами практически город. Здесь слишком много домов, магазинов и торговых точек, чтобы сосчитать, а дорога разветвляется на разные маршруты, уходящие в густую чащу торговли и жилых кварталов. Никакого очарования в этом нет. В отличие от моей деревни, где улочки выложены брусчаткой, фонари висят у округлых дверей, а штукатуренные фасады окрашены в разные цвета, здесь всё сделано из потертого дерева и несет утилитарный характер. Кроме того, повсюду царит ощущение закрытости: ни одного распахнутого окна или двери.

Что-то подсказывает мне, что это не из-за жары или надвигающейся непогоды.

Потёртые вывески сообщают о наличии торговца зерном, купцов и портного… а также, наконец, что-то, что привлекает моё внимание: Травница. Среди действующих заведений разбросаны неотмеченные вывесками двери, которые, я предполагаю, принадлежат жилым домам…

Очередной раскат грома доносится до моих ушей, и я снова оглядываюсь назад. Мелькающая оранжевая молния дразнит нижние грани тёмных облаков, которые продолжают стремительно надвигаться, и страх заставляет меня дрожать. Я никогда не видела молнии такого цвета.

— Здесь всё сделано для того, чтобы залечь на дно, — замечает Мерк. — А судя по состоянию деревянной обшивки, думаю, нас ждёт плохая погода… вдобавок к плохим манерам.

— Ты знаешь, где мы будем ночевать?

— Нет, но что-то должно подвернуться…

Впереди пара мужчин выскакивают из двойных дверей, и Мерк вынужден остановить нашего коня. Эти пьяницы вовсю колотят друг друга, их неуклюжие кулаки и скользкие ботинки напоминают мне о пивной, только сейчас не полночь, а поздний вечер.

Под коротким навесом есть ещё две пары дверей, и они распахиваются, выпуская на улицу кучку волосатых людей в потертой одежде. Публика ничем не отличается от бойцов, а на втором этаже ставни вдоль фасада распахиваются, лица выглядывают из ранее запертых окон. Много бород, а женщины выглядят не менее крепкими, чем мужчины.

— Ты, ублюдок! Она моя…

Удар, нанесенный на удачу, а не с мастерством, попадает в цель, и крик обрывается с треском, который наводит на мысль, что пострадали зубы. Если они вообще были в том рту с самого начала.