— Мерк! — Как только я кричу его имя, его глаза открываются, и мужчина поднимает голову. — Мерк…

Я вновь начинаю бороться со стражами, и вопреки всякой логике Мерк каким-то образом вскакивает на ноги и бросается к прутьям своей камеры.

— Соррель!

С усилием я вырываюсь из хватки и рвусь к нему. Он бледен, у него кровь в волосах, на горле, на длинной чёрной рубашке и кожаных штанах.

— Я пыталась… — Я начинаю плакать. — Я пыталась нас спасти…

— Ты в порядке…

Один из стражей снова хватает меня за руку, и Мерк устремляет ладонь вперёд, попадая мужчине в подбородок. Когда тот дёргается от удара, другой страж прыгает вперёд, чтобы вытащить меня…

Первого стража ловят заключённые напротив, и он издаёт крик, когда они начинают таскать его. Его товарищ не может ничего поделать и вынужден отпустить меня и броситься на помощь.

Разделённые прутьями, я ищу взгляд Мерка.

— Мне так жаль…

Он гладит меня по волосам.

— Никаких извинений. Не от тебя, никогда.

Наши губы встречаются, и тогда я произношу это, слова, которые уже давно живут в моём сердце… возможно, даже с той первой ночи в «Перчатке», когда я почувствовала его запах.

— Я люблю тебя.

Выражение боли, исказившее лицо Мерка, отзывается в моём сердце. Я не могу поверить, что наша история закончится здесь, вот так. После всего, когда мы зашли так далеко…

— Соррель, я…

Стражи освобождаются от своих пут, и меня хватают за талию и тащат прочь.

Я кричу имя Мерка, пока мужчины уводят меня за угол.

Последнее, что я вижу — напряжённое тело моего любимого, упирающееся в железные прутья, руки вытянуты вперёд, а чёрно-белые глаза полны слёз.

Семьдесят восемь Первое убийство

После того как меня снова бросают в камеру, решётки закрываются и запираются, и я остаюсь одна.

Первые мгновения я стою, одна нога в зловонной лужице, в которую я уже дважды упала, слёзы катятся по лицу, я обнимаю себя руками. И тут до меня доходит: солдат придёт за мной. Так это произойдет…

И если последнее, что я сделаю на континенте — убью этого человека? Я готова к этому. Если я всё равно умру завтра утром, то лучше уж убедиться, что он больше никому не причинит вреда.

Я прижимаюсь спиной к каменной стене и жду.

И жду.

И… жду.

Где бы я ни была в этом подземном каменном лабиринте, до меня не доносится ни одного звука, кроме тех, что рядом: капли воды из трещин в растворе стен и потолка, писк редких крыс и шипение факелов на стенах в коридоре. И только моё прерывистое дыхание.

Но нет голосов откуда-то ещё, ни шагов, ни скрипа дверных петель.

С другой стороны, это место, где мучают людей. Здесь не хотят, чтобы звуки распространялись.

Мои нервные глаза скользят по жутким столам и запачканным рамам, по ведрам и сливам. Я тру лицо и начинаю ходить взад-вперёд.

Это продолжается… какое-то время? Я не знаю, сколько.

Когда ноги начинают ныть, а больные ступни протестуют против моего веса, я усаживаюсь на пол и думаю о том положении, в котором был Мерк, когда я наконец его увидела. Повторяя в точности его позу, я устраиваю себя так же, как он, потому что это кажется единственным способом быть с ним.

Проходит ещё время. Я знаю это, потому что так всегда бывает, и в своей одинокой тишине, пока холод и сырость проникают в мои кости даже сквозь импровизированный плащ, я думаю о том, сколько дней и ночей прошло мимо без моего ведома за всю мою жизнь… сколько раз я просыпалась под лестницей, мчалась на работу в маленькой кухне «Перчатки», ходила к Мар, бежала назад, убирала со столов и вычищала мусор… только чтобы лечь спать, утром снова встать и делать всё это заново.

Так много дней и ночей.

На самом деле, бесчисленное количество.

И вот я здесь, без уличного света для ориентира, плыву в неизвестном море часов, которые могут течь быстро или медленно… я не знаю… жду, когда вернётся мужчина, чтобы я могла его убить. Отсутствие часов или ритма повторяющихся действий становится настоящим испытанием для разума. Это так же дезориентирует, как прогулка по тёмной комнате… это — слепота времени, и чем дольше она длится, тем более сонной я становлюсь. Хотя я хочу оставаться начеку, мне не удаётся удержать тяжёлые веки открытыми, и как только они закрываются, я…

— Оставьте нас.

На звук мужского голоса я резко поднимаю голову. Я лежу на боку на каменном полу, используя руку в качестве подушки, ноги прижаты к телу.

Это солдат, наконец-то. И он запирает нас вдвоём в камере, не отрывая взгляда от пары охранников, которые отступают по его приказу. Как только они исчезают за дверью напротив, мужчина сразу же тянется к передней части своих штанов.

Он холодно улыбается.

— Я не знаю, что ты сделала, чтобы вызвать такой гнев, но я поздравляю тебя, твои усилия нам на пользу. Мне гарантировали, что нас не будут беспокоить. Столько времени, сколько я захочу.