Шесть Мой единственный и верный друг

— Соррель, твое желание обмануть Смерть обернется смертью для тебя самой.

На следующее утро я игнорирую эту высокомерную тираду, деловито загружая маленький очаг свежими дровами. Чайник почти готов, а на дно жестяной кружки я положила последние высушенные листья ансли. Оценивая уменьшающийся запас дубовых поленьев, я понимаю, что мне нужно будет собрать ещё, когда я выйду за пределы стены.

— Ты слышала, что я сказала? — требует бывшая Леди Мархомен из Просперитуса.

— Не увиливай. — Укрытая капюшоном своего плаща, я бросаю на неё сердитый взгляд через плечо. — Ты выпьешь всё, каким бы горьким оно ни было.

— Я выпью немного и буду ворчать на протяжении всего процесса.

На лежанке моя пожилая подруга Мар завернута в не сочетающиеся одеяла, которые я собрала из запасов постоялого двора и тайком принесла в эту заброшенную обувную лавку. Лежа там, такая хрупкая, такая изможденная, она выглядит как новорожденный младенец, неспособный позаботиться о своих самых элементарных потребностях, полагаясь на меня, чтобы я пришла, когда смогу. Каждый раз, когда я появляюсь здесь, я рискую тем, что нас обеих раскроют, но моя подруга — бремя, которое я не могу сбросить. Никто в деревне не позаботится о ней, а моя совесть и так достаточно тяжела.

Мне также нравится её ехидная компания.

— Я не планирую задерживаться на земле Анатоса, — говорит Мар. — Обязательно растягивать мою агонию?

Слова моей подруги пронизывают меня. Она не была моей первой остановкой в этот мрачный и холодный рассвет. Я пошла проверить Элли и не смогла дойти дальше заднего двора за кузницей. Кузнец загружал её тело на повозку, его дочери и племянница стояли в дверях, словно все они желали последовать за ней в могилу.

Предполагая, что он вообще удосужится выкопать ей могилу.

— Ты сегодня молчалива, — замечает Мар.

— Это не так, и ты знаешь, что мой настой только для облегчения боли. — Я снова бросаю на неё взгляд. — Хотя подозреваю, что твои жалобы на вкус дают тебе жизненную цель. Если ты остановишься, то сразу умрешь.

Пренебрежительный жест выдает высокое положение, которое она когда-то занимала, и я представляю себе драгоценные кольца на её пальцах и накрашенные ногти.

— Ты будешь скучать по мне, когда меня не станет.

Наклонившись к потрескивающим языкам пламени, я заматываю руку в длинный рукав своего шерстяного плаща и всё равно ощущаю тепло, когда снимаю закипающий чайник с железной подставки. Когда я наливаю воду, высушенные листья водоворотом вьются в жестяной кружке, и я представляю, как её прах развеивается на ветру.

Мне нужно прочистить горло.

— Ты продолжаешь это пить, — повторяю я хрипло. Не в состоянии унять свою боль, я убираю боль Мар, нравится ей это или же нет.

А ей не нравится.

Пока отвар настаивается, я бросаю взгляд на убогий интерьер. Моя единственная подруга живет в том, что когда-то было обувной мастерской, пока сапожник не переехал ближе к деревенской площади. Полки, которые когда-то хранили запасы мастера, теперь представляют собой рёбра конструкции, обрамляющие все стены. Тут и там оставленная обувь, покрытая пылью, тонкие слои которой смягчают контуры башмаков так же, как сваленные одеяла, которыми я накрываю Мар, скрывают её усталое тело.

— Так, что ты там подслушала в этом твоем захудалом заведении? — спрашивает подруга.

— «Перчатка» не моя. — Я помешиваю настойку погнутой ложкой. — И новостей нет.

— Ты лжешь, девочка. Были ещё зарезанные коровы?

Сдерживая проклятие, я качаю головой и удивляюсь, зачем вообще что-то ей сказала. С другой стороны, страх подобен воде. Он найдет щель, чтобы проявиться.

Мар фыркает.

— Звучит как «да».

— Я молчала…

— Значит, нападение ещё одного демона.

Моргая, на изнанке век я вижу мистера Кэвениша, стоящего в дверях таверны, с окровавленными кишками в одной руке и похоронным коровьим колоколом в другой.

— Мы не знаем, что это…

— Что ещё одновременно столь жесткое и умное может обитать в лесу? Или ты думаешь, что лесные волки достаточно умны, чтобы пользоваться компасом? Какое направление они выбрали на этот раз?

Я представляю Мар при дворе Просперитуса, одетую в шелка и окруженную слугами, и размышляю о жизнях, где отсутствие воспоминаний — это дар. Её разум сохранял остроту, так что она всё ещё помнила своё падение с высоты, как слабую дрожащую ладонь поймали и предложили ей приют скромный даже по меркам её садовников.

Тем не менее, Мар никогда не жаловалась. Она не говорила о том, что произошло. Возможно, именно так она справляется.

Когда треск пламени между нами становится громче, я лгу:

— Мы в безопасности здесь, за стенами деревни.

— А ты приносишь мне дрова для моего очага и своё мерзкое зелье, собирая материалы за пределами обрушающихся камней. — Тихим тоном она добавляет: — Я о тебе беспокоюсь.