Я опускаю голову, хотя она и скрыта под капюшоном, и спешу к задней части заведения. Никто не останавливает меня, даже мистер Льюис.

На лестничной площадке я наклоняюсь и открываю задвижку на двери своего укрытия. Протискиваясь внутрь, я ориентируюсь благодаря свету, который проникает сквозь щели в ступенях сверху. У меня есть лежанка, которую я тщательно поддерживаю в чистоте, и ряд плащей, висящих на крючках, которые я прибила к изнанке лестницы. Здесь также есть мой рабочий стол — не более чем выброшенная доска, установленная на две стопки кирпичей.

Собрание маленьких глиняных горшочков содержит различные мази, а моя ступка наполнена высушенными листьями, с которыми я не закончила работу. Собранные кулёчки, которые я успела подготовить для Элли, упакованы в один из моих мешочков, и я хватаю лекарство.

На выходе я сталкиваюсь с кузнецом и вкладываю мешочек в его мясистую лапу.

— Каждые четыре-пять часов ей нужно класть свежую порцию в рот. Поручи своей племяннице. Завтра я принесу больше.

Кузнец смотрит на маленький мешочек, как будто не видел ничего подобного прежде.

— И я похороню своего сына на Месте Упокоения…

— Я забочусь только о вашей жене, которая всё ещё жива. Травы повлияют на её зрачки, я узнаю, давали ли ей…

У нас появляются зрители. В дверном проёме стоят Мистер Льюис и наёмник со шрамом, который принёс с собой бурю. Тарелка, которую я принесла, находится в левой руке воина, и он держит тяжёлый оловянный груз с едой так, будто это всего лишь травинка.

— Отведи его в восьмой номер, — приказывает мне мистер Льюис.

Кузнец опускает голову и уходит, как нечто, чему самое место в лесу, а не в таверне или гостинице. Мистер Льюис уступает ему дорогу. Наёмник — нет. Кузнец прижимается к грязной стене, чтобы пройти мимо.

— Да, сэр, — отвечаю я.

Сгребая свой плащ, я поднимаюсь по лестнице, и, когда воин следует за мной, я думаю о том, что он редко бывает ведомым. Мой наниматель остаётся внизу, наблюдая за нами, но не потому, что он защищает меня. Ему — как и всем остальным — любопытно узнать, как этот убийца, шагающий по моему следу, отреагирует на меня, чтобы понимать, что может прилететь уже в их сторону.

Второй этаж «Перчатки» представляет собой пещероподобный коридор с закрытыми дверьми, освещённый масляными лампами, которые оставили на потолке и стенах следы копоти. Я шагаю прямо, и судя по стонам и скрипу кроватей, работа буквально кипит, несмотря на нашего нового постояльца. Я отчаянно краснею, когда веду его в последнюю комнату слева, и чувствую присутствие мужчины позади себя, половицы протестуют под его весом, мягкое звяканье его оружия и кольчужной брони звучит как шипение свернувшейся гадюки.

Хотя он принёс с собой холод, наёмник заставляет меня думать об огне: в данный момент он притушенный и сдержанный, но потенциал разрушения никуда не делся, и я говорю себе, что именно из-за этой скрытой угрозы моё тело ощущает каждое его движение.

Но по какой-то причине мне не страшно. Я чувствую себя… живой.

Когда мы подходим к двери, я собираюсь открыть её для наёмника, но длинная рука поверх моего плеча сама толкает панель. Рука пахнет кожей, металлом и кедровым мылом, и я делаю глубокий вдох, смотря в темноту комнаты, которая ему отведена. Только полоска беспокойного золотистого света проникает внутрь, и, несмотря на это, мужчина просто заходит. Он не знает, что его ждёт внутри, но похоже, его это совсем не беспокоит. В конце концов, всё, что обладает хоть каплей инстинкта самосохранения, будет убегать с его пути.

Когда наёмник поворачивается, свет из коридора освещает только его фигуру. Он не просто часть теней — он укротил их.

— Ты не войдешь? — спрашивает он, ставя свою тарелку и кружку так, чтобы они не были видны.

— С какой ста… — Я прочищаю горло. — Что, простите?

— Или этот деревенский парень уже уплатил за твои услуги? — Я чувствую, как его взгляд скользит по моему плащу. — Не важно, я могу подождать, пока буду есть.

С хмурым лицом я пытаюсь понять.

— Кузнец? У меня с ним нет дел…

— Не похоже на то. — Мужчина пожимает плечами. — Не зачем стыдиться наших профессий, верно? Я делаю то, что умею лучше всего за плату, так что не осуждаю других за то же самое.

Кто-то кричит от удовольствия в другой части коридора, словно подтверждая слова наёмника, и я могу лишь недоуменно уставиться на сетку, покрывающую его грудь. Оставляю недоумение в стороне, когда вспоминаю все незаконные вещи, которые я делала, и думаю, что быть принятой за проститутку гораздо лучше, чем рисковать чем-то близким к моей правде.

— Я рада, что ты понимаешь, — бормочу я.

— Так, ты вернёшься? Когда закончишь с ним.

Поднимая полы плаща, я подаюсь ближе.

— Ты не знаешь, что это?

— Конечно, знаю. Это оспенный плащ.

Оценивая мощь его тела и длинные струящиеся волосы, я качаю головой и вспоминаю, как Саллае Мэй и другие женщины смотрели на мужчину с жадностью, которая не была притворной.