— Что… что случилось? — выдохнула она.

— Ничего, что касается тебя, дорогая, — отрезал Дрейвен. Право же, он был крайне недоволен. — Заканчивай!

Он сделал повелительный жест, и бывшая верховная жрица с силой вонзила кинжал себе в мозг.

На её лице застыло почти комически удивлённое выражение, когда она рухнула на пол, но Дрейвену было не до смеха. Даже удовлетворительный скрежещущий звук, с которым кончик зеркального ножа царапнул ее затылок, не вызвал у него улыбки. Разговоры с богиней всегда вгоняли его в уныние, особенно когда она пыталась напомнить ему, как чудесно все было до того, как он покинул ее столь славное царство.

«И все же есть кое-что, что всегда поднимает мне настроение, — подумал Дрейвен. — Немного убийств и увечий. И если мне удастся найти этого гибрида, у меня будет идеальный объект для моего любимого занятия…»

Задумчиво, медленно, некогда плотный призрак стал призрачным и растаял в комнате, странные серебряные глаза исчезли последними.

Минверна осталась лежать безжизненной грудой, кинжал торчал из одной глазницы, а вокруг её тела растекалась и остывала лужа крови.

Глава 13

Медленно, но верно, по крупице за крупицей, день за днём, Элиза умирала от голода.

Она чувствовала, как это происходит, ощущала, как голод внутри неё становится сильнее, настойчивее, но была бессильна что-либо с этим поделать.

Сколько бы она ни ела, в желудке всегда оставалось грызущее ощущение, чувство, что нужно съесть ещё, даже когда она была сыта. Но это было ничто, всего лишь симптом более серьёзной проблемы. После того как её дважды вырвало в крошечной ванной, она научилась прекращать есть до того, как ей станет плохо, хотя голод по-прежнему мучил её ужасно.

Ночи были чуть легче, потому что она и Меррик могли касаться друг друга. Правда, немного — он всё ещё спал у края постели, положив руку на матрас, чтобы она могла держать его за руку. Элиза всегда начинала ночь посередине кровати, лишь переплетая с Мерриком пальцы, но часто просыпалась среди ночи и обнаруживала, что всё её тело обвивает его большую, тёплую ладонь и мускулистую руку. Словно её бессознательное тело стремилось подобраться как можно ближе к единственному источнику пропитания, когда она не могла этому помешать. Это было жалко, но Элиза, казалось, не могла с собой справиться.

И она не могла рискнуть, позволив Меррику забраться к ней на постель.

Поначалу причина была в воспоминаниях — тех, что угрожали хлынуть обратно, выливаясь из-под двери её мысленного хранилища, словно переполненные нечистоты, сочащиеся из подземного резервуара. В ту ночь, когда она проснулась и увидела огромную чёрную тень мужчины, стоящую у её кровати, они чуть не потопили её.

Оно возвращалось обрывками — все ее отвратительное прошлое, о котором она не хотела ни думать, ни вспоминать. Как слайд-шоу с ужасами, от которых она не могла избавиться.

Она увидела тень в дверях и поняла, что он там. Она знала, чего он хочет, чего намерен добиться. Бак стоял над ней, готовый защищать, его разноцветные глаза — один голубой, другой золотой — светились в ночи, из его мохнатой груди вырывалось низкое рычание. Ее милый Бак, который защищал ее, сколько мог… а потом…

«Хранилище! Надо держать это в хранилище!» Это стало её постоянной мантрой. Дверь хранилища вздувалась, трупы внутри не желали успокаиваться, всё громче и громче требуя выпустить их. «Но я не могу вас выпустить, — отчаянно думала Элиза. — Если выпущу вас, я утону!»

Она думала, что знает, почему дверь хранилища с каждым днём становится всё слабее. Отчасти виноват голод, который она отказывалась утолять. Но голод был не единственным чувством, растущим внутри неё. Было ещё кое-что — то же странное, жаркое ощущение между бёдрами, которое она испытала прямо перед тем, как Меррик явился за ней в кафе. Но оно также напоминало то чувство, что возникло у неё, когда она сидела у него на коленях во время обратного пути на материнский корабль, и он объяснял, что хочет с ней сделать — как хочет отведать её вкус…

Каким-то образом это чувство — эта сексуальная потребность — пугало её даже сильнее, чем воспоминания о Баке и чёрной тени человека, который хотел причинить ей боль. «Я не такая, — снова и снова говорила себе Элиза. — Я не делаю таких вещей. Даже не думаю о таких вещах».

Но как бы она ни старалась изгнать эти мысли из головы, её тело продолжало отзываться на чувства, подавить которые было куда сложнее. Те чувства всякий раз, когда Меррик оказывался рядом, когда она вдыхала его тёплый, меховой, дымный аромат, такой мужской и такой совершенно желанный. Когда его рука касалась её, пока они проходили друг мимо друга в узком коридоре, или когда он смотрел ей в глаза, и ей приходилось быстро отворачиваться, краснея, чтобы он не прочёл желание на её лице…