— Я знаю твои мысли. И не буду отрицать, что путь, который ты прошёл по жизни, был трудным. Часто я наблюдала за тобой, дитя моё. Часто я скорбела о твоей боли и горевала о твоём горе, — голос богини звучал печально.

— О да? — Меррик не мог скрыть скептицизм, потому что был чертовски скептичным. — Так если ты так заботилась, почему позволила этому случиться?

— Твоя боль была необходима, если ты должен был понять женщину, предназначенную для тебя.

Израненное сердце Меррика дрогнуло.

— Ты имеешь в виду… Элизу?

— Именно так, дитя моё. Если бы ты не пережил такую же боль, как она, Элиза никогда бы не доверилась тебе.

Меррик подумал о том, как они с Элизой делились друг с другом страшными воспоминаниями в Глубокой Сини. И понял, что богиня права. Если бы он не был ранен до глубины души, если бы Элиза не увидела это, то никогда бы не приняла его сочувствие и любовь. Никогда бы не доверила ему правду о своём прошлом.

— Я понимаю, — наконец сказал он. Снова закашлялся и сплюнул кровь, морщась от боли в сломанных рёбрах. — Но почему ты рассказываешь мне это сейчас, когда уже слишком поздно?

— Я снова говорю тебе, воин, ты не умрёшь. Я нечасто могу напрямую вмешиваться в жизнь своих детей. Но время от времени мне позволено делать исключения.

Внезапно бледное золотистое облако окутало Меррика. Сначала оно было просто тёплым, потом почти горячим. Но этот жар, казалось, приносил исцеление. Или, по крайней мере, облегчение от агонии, которую он испытывал.

Раздался слабый звон — словно самая прекрасная музыка, которую только можно представить, играла где-то на грани слышимости. А затем Меррик почувствовал чудесный аромат, насыщенный, восхитительный и абсолютно живой.

Что-то шевельнулось в его раненых ногах — казалось, невидимые руки безболезненно вправляют кости на место. Он ахнул от удивления и вдохнул полной грудью золотистое облако. Оно тут же начало действовать изнутри, и прямо на глазах вдавленная часть его груди выправилась, словно надувающийся воздушный шар.

Последним Меррик почувствовал, как затягиваются все мелкие ожоги и порезы на его лице. Облако задержалось на белом шраме, но на этот раз Меррик не ощутил знакомого покалывания исцеления.

— Я могла бы исцелить и твои шрамы, — услышал он шёпот богини, когда облако рассеялось. — Но Элиза любит их так же, как любит тебя. Ей было бы жаль их потерять. Вставай, Меррик, ты исцелён.

Медленно, всё ещё не веря в случившееся, он поднялся на ноги. Ноги его держали, из него не шла кровь. Самое главное — при дыхании больше не было боли.

— Я в порядке, — сказал он, с удивлением вдыхая полной грудью. — Ты исцелила меня. Во имя ада, ты исцелила меня! Э-э, то есть… — Он закашлялся. — Спасибо тебе, Мать Всего Живого. И, пожалуйста, прости мой язык.

— Ты прощён, — в ее голосе послышалась лёгкая насмешка.

— Но почему? — Меррик спросил неуверенно. — Я имею в виду, почему я?

— Когда ты был на Рейджероне, в Глубокой Сини, ты молился мне. Ты обратился ко мне с просьбой — впервые с тех пор как умерла твоя мать. Ты помнишь, о чем просил?

Сначала он не мог вспомнить, но потом его глаза расширились.

— Да, я помню. Но почему…

Внезапно золотистый туман снова появился, но на этот раз он показал видение. Меррик прищурил свои разноцветные глаза и сжал кулаки. Из его горла вырвалось низкое, защитное рычание, и он наклонился вперёд, словно мог силой воли остановить то, что показывал туман.

Затем видение исчезло так же быстро, как появилось.

— Элиза нуждается в тебе сейчас, срочно, — сказала богиня. — Иди к ней. Пока не стало слишком поздно.

Глава 41

— Извините, мисс Элиза, но к вам пришёл посетитель с большим букетом цветов, — раздался через интерком мягкий, протяжный голос Барни, пожилого швейцара в её многоквартирном доме в центре города.

«Джеймс», — подумала Элиза с раздражением. Неужели он не мог дать ей хотя бы час передышки? Но она знала ответ — её бывший жених был очень настойчив, особенно когда речь шла о больших суммах денег. «Вот и всё, что я для него значу, — с горечью подумала она. — Просто крупная сумма денег, которую он не хочет упускать. Что ж, тем хуже для тебя, Джеймс, эта пачка денег пропала».

Решительно нажав кнопку интеркома, она сказала:

— Передайте ему, что я не принимаю посетителей, Барни.

Последовал короткий разговор, и затем Барни ответил:

— Простите, мисс Элиза, но он очень настойчив. Говорит, что просто хочет извиниться. Вы бы видели эти цветы — они очень красивые.

Элиза стиснула зубы. Ей всегда казалось милым, что Барни, несмотря на свой возраст, был безнадежным романтиком. Он был словно второстепенный персонаж из романтической комедии, который из кожи вон лезет, чтобы свести двух несчастных влюбленных. Но сейчас его вмешательство раздражало ее до крайности.

— Я сожалею, Барни, — твёрдо сказала она. — Но я не заинтересована.