Это будет эпично.

Она поворачивается к моему брату, упершись локтем в спинку дивана. Свободной рукой натягивает край футболки пониже, чтобы получше прикрыться. Аполлон следит за каждым движением с каменным выражением лица.

— У меня два вопроса.

Глаза моего брата буквально полыхают от ярости. И всё же я сомневаюсь, что дело в том, как Лав обставляет его по правилам. Скорее уж, всё дело в том, насколько близко мое тело сейчас находится к её телу.

Он обреченно выдыхает, мышцы его корпуса словно признают поражение в этом неудачном раунде и объявляют перемирие с Лав. — Что ты хочешь знать?

— Во-первых: когда ты только что ласкал себя в ванне, о ком ты думал?

Так, стоп, чего?!

— Ты наяривал прямо при ней?! — воплю я и тут же зажимаю рот ладонью. — То есть, я не то чтобы шокирован тем фактом, что ты гоняешь лысого. Подозреваю, это регулярная практика, учитывая, что ты не видел живой женщины со времен, когда финикийцы изобрели пурпур. Но… прямо перед агентом Лиакос?!

Что, блядь, вообще произошло, пока я тут торчал на кухне и строгал бутерброд как примерный друг? Куда делся мой супернавык всеведущего рассказчика, шпионящего за актерами?

Впрочем, на меня никто не обращает внимания.

Лав и Аполлон гипнотизируют друг друга взглядами так, словно хотят сначала набить друг другу морды. А затем яростно переспать.

— Хочешь знать, о ком я думал? — повторяет он своим глубоким, рокочущим басом.

— Да. О ком ты думал?

Аполлон не торопится. Запускает пятерню в длинные пряди, а затем плавно откидывается на спинку, широко разводя свои бесконечные ноги. Опускает взгляд на рубашку и размеренными, расчетливыми движениями расстегивает еще две пуговицы. Ткань расходится на затушеванной татуировками груди, обнажая часть многочисленных рисунков, въевшихся в его кожу.

— О тебе, — шепчет он.

Он из рода Лайвли, а Лайвли никогда не пасуют во время игры. Даже если вопрос загоняет в угол.

Идут до победного, всегда.

— Я думал о тебе, агент Лиакос, — чеканит он дальше.

Щеки Аполлона становятся бордовыми, хотя его глаза по-прежнему остаются непробиваемой, загадочной броней.

— Офигеть, — медленно, по слогам выдавливаю я.

Лав замерла, как статуя. — О мне? И что…

Аполлон поднимает один лишь палец — длинный и изящный. Указательный палец, на котором красуется серебряный перстень.

— Ты сказала — два вопроса. Хочешь потратить последний на то, чтобы потешить свое эго расспросами об этом «что», или задашь тот самый настоящий вопрос, о котором думаешь с самого начала?

У меня вырывается короткий смешок. Лав же фыркает и еще сильнее дергает вниз подол футболки. Она озвучивает последний вопрос, которого я только мог ожидать, полностью застав меня врасплох:

— Чего ты боишься сильнее всего?

Всё просто. Потерять своих братьев и сестер.

— Кроме потери твоей семьи, — уточняет Лав.

Аполлон горько усмехается, чешет за ухом, выигрывая время. Несколько раз ерзает на диване, словно уселся на стальной лист, утыканный гвоздями, в отчаянных попытках найти хоть сколько-то удобную позу.

— Я боюсь, что меня никто и никогда не полюбит, — выжимает он из себя с видимым трудом. — Боюсь, что любовь для меня навсегда останется лишь чем-то, о чем поют в песнях, пишут в стихах и книгах или что я вижу в чужих глазах. Боюсь, что мне так и не суждено узнать, каковы на вкус поцелуи, подаренные по любви, или сколько тепла могут подарить объятия человека, который искренне любит каждую твою частичку. Я боюсь, что любовь меня до смерти пугается. Боюсь, что Эрос всю свою жизнь швыряет стрелы направо и налево, влюбляя миллиарды людей по всему миру… а когда очередь дойдет до меня, у него останется всего одна. Боюсь, что мне придется учиться любить себя самого, потому что там, снаружи, просто нет никого, кто готов сделать это за меня. Вот чего я боюсь, Любовь моя.

Я не замечаю, что плачу, пока не чувствую солоноватый вкус собственных слез на кончике языка.

Лав сидит с закрытыми глазами, словно впитывает слова Аполлона, навсегда запечатлевая их у себя внутри.

— Брат… — начинаю я.

Аполлон вскидывает руку, заставляя меня заткнуться. Он молчит, но я без слов понимаю его немую просьбу. Пожалуйста, не комментируй, умоляю, не говори ничего. Вот что он транслирует, не произнося ни единого звука. И я уважаю это.

Я снова перемешиваю карты.

Атмосфера в комнате стала гнетущей, почти траурной. Не так я представлял себе нашу партию. Думал, мы развлечемся, а в итоге я реву как младенец.

Я киваю Аполлону, чтобы он тянул карту первым. Он переворачивает Даму червей — значит, в этом раунде командовать будет он.

Я хожу вторым. Мороз продирает по коже, когда перед моими глазами оказывается Джокер.

Аполлон приказывает. Лав подчиняется.

Я откидываюсь на спинку дивана, развернувшись к ним лицом, и замираю в ожидании хода.