Я откидываю белые простыни — здесь всё белое, как и остальное в этой комнате, — и оглядываюсь. Тут целых три двери: одна определенно ведет в коридор, а из-за другой, приоткрытой, доносится музыка, которую я не узнаю.

Я приближаюсь, подозрительно толкаю её и едва не давлюсь слюной.

То, что должно быть личной ванной комнатой при спальне, оккупировано Аполлоном — он самозабвенно нежится в воде. Он лежит в профиль, откинув голову на бортик, а его длинные мокрые волосы свисают наружу, и с них капает на пол. Обе руки покоятся на краях ванны, а длинные изящные пальцы постукивают в такт песне.

Воды с пеной недостаточно, чтобы полностью скрыть его тело, обнаженное от пупка и выше. Грудь украшена черными чернилами татуировок, плоский мускулистый живот переходит в паховую линию и…

— Шпионка, — бормочет его хриплый голос.

Я вздрагиваю и с размаху ударяюсь локтем о дверной косяк.

Он даже глаз не открыл и, похоже, не собирается поворачиваться в мою сторону. Я-то думала, он не услышал, как я вошла, но он, очевидно, просто работал на публику.

— Я только что проснулась и хочу в ванну, — недовольно отвечаю я.

Аполлон поворачивается. — Ты это сейчас спрашиваешь, найдется ли здесь место для тебя?

Я поспешно отвергаю предложение.

— Вообще-то эта ванна рассчитана на двоих.

Может, он делает это неосознанно, а может, с абсолютным расчетом, но его правая рука погружается под воду, собирая остатки мыльной пены. Скользит от живота ниже, но мне не видно, что именно он там растирает.

— Я уверен, что вы с Гермесом сможете провернуть тут одну из ваших фантазийных игр в ближайшие дни, — отрезает он сухо и резко.

Я отвечаю не подумав: — Звучит так, будто тебя это задевает. Хочешь поиграть с нами?

Аполлон каменеет, и его рука снова оказывается на виду. Пальцы вцепляются в белый бортик ванны с такой силой, словно он хочет разнести его в щепки. Он не смотрит на меня.

Проходят мгновения, которые кажутся мне бесконечными — до такой степени, что я с трудом связываю его слова с тем, что сказала ему мгновение назад.

— С тобой.

Это хриплый шепот, едва различимый, который вполне мог оказаться лишь плодом моего воображения. Я решаю сменить тему, напряжение становится невыносимым.

— В меня стреляли.

Не открывая глаз, он выгибает бровь. — И что?

— Ты не спросишь, как я себя чувствую?

Его зеленые радужки намертво приковывают меня к месту, застав врасплох. Они сканируют меня с ног до головы, несколько раз. — Ты жива. Мне кажется, с вами всё в порядке, агент Лиакос.

Несмотря ни на что, у меня вырывается короткая усмешка. — Ты действительно невоспитанный придурок.

— Хм… Что говорят в таких случаях? Наверное… прости?

— Ты назвал меня по имени. И прошептал, чтобы я держалась, там, в машине. Ты был невероятно заботливым.

Вот теперь его тело пробивает непроизвольный спазм. Он тут же маскирует его, но, возможно, сам не осознает, насколько чутко я слежу за каждым его движением. Насколько я не свожу с него глаз. Я научилась этому, потому что не доверяла ему, а продолжила — ради чистого визуального удовольствия.

— Так поступил бы каждый.

Я уже собираюсь развернуться и уйти — во-первых, потому что больше не могу смотреть на голого Аполлона в ванне, а во-вторых, потому что он становится еще более раздражающим, чем обычно, — как вдруг он меня окликает.

Он манит меня указательным пальцем, требуя подойти ближе. — Éla edó, astynóme. — «Подойди сюда, агент», по-гречески.

Я колеблюсь. — Opou? — «Куда?», по-гречески.

Аполлон хлопает ладонью по бортику ванны, и его лицо озаряет издевательская ухмылка.

— Káthise edó kai dóse mou tin plevrá pou pligóthikes. Chorís na me koitás, an eínai dynatón. — «Сядь сюда и повернись тем боком, куда тебя ранили. По возможности не смотри на меня», по-гречески.

Пока я иду к нему, угол обзора меняется. Я успеваю заметить паховую линию и намек на каштановые волосы внизу живота. Тут же отвожу взгляд, панически боясь, что он это заметит.

— Что тебе нужно? Я не понимаю, — признаюсь я, прежде чем опуститься на бортик ванны.

Аполлон выпрямляется. Он настолько высокий, что, даже находясь уровнем ниже, его затылок оказывается прямо у моего рта.

— Угадай, кто обрабатывал твою рану в машине, агент, — бормочет он, пока его влажные пальцы перехватывают края моей футболки и задирают её выше груди, перетянутой спортивным топом. — Дай мне проверить, всё ли там в порядке.

Подушечки его пальцев едва касаются кожи вокруг пострадавшей зоны, где наложена белая марлевая повязка. Аккуратно отклеив один край, он изучает рану.