У него настолько отрешенный вид, что он, должно быть, вообще забыл, что сидит голышом в ванне, и что мне ничего не стоит бросить на него мимолетный взгляд. И я бы действительно могла это сделать, если бы всё мое внимание не было целиком поглощено его лицом — тем, как он облизывает губы, и как сужаются его глаза, когда он осматривает меня с маниакальной тщательностью.

— Всё в норме, — шепчет он наконец, возвращая марлю на место, его пальцы на секунду задерживаются на ткани повязки.

Я с трудом сглатываю слюну, во рту резко пересохло, а в горле полыхает пожар от жажды, которую я вряд ли смогу утолить даже парой литров воды.

Когда его глаза перехватывают мой взгляд и скользят ниже, к моему всё еще обнаженному животу, его щеки вспыхивают пунцовым румянцем. Это больше не тот дерзкий парень, который развалился в ванне, насмехаясь надо мной, — это робкий, закрытый Аполлон, который пасует перед обычным зрительным контактом.

— Если разболится, прими обезболивающее.

В тот миг, когда я одергиваю футболку и закрываюсь, грудная клетка Аполлона вздрагивает, словно он со свистом выпускает весь воздух, который до этого удерживал.

— Эту повязку нужно менять? — спрашиваю я, поднимаясь на ноги.

Он снова откидывается назад, прижимаясь затылком к бортику. — Да, этим займется кто-то из ваших, думаю, они более квалифицированы. Первую наложил я, потому что в машине больше некому было, а я испу… — он осекается. — Тимос испугался, что рана куда серьезнее, поэтому попросил меня сразу её осмотреть.

Спорить с непоследовательными фразами этого парня бесполезно, поэтому я молча киваю и направляюсь к выходу из ванной, не проронив ни звука.

Я прикрываю за собой дверь, намеренно оставив узкую щелку. Затем дохожу до другой ванной, примыкающей к моей комнате, открываю и закрываю там дверь, симулируя свой уход.

На цыпочках я возвращаюсь к двери Аполлона и прижимаюсь к стене, подавшись вперед ровно настолько, чтобы шпионить через оставленный зазор.

Отсюда мне видна половина лица Аполлона, запрокинутого назад. Он приподнимает голову и с силой откидывает её обратно, словно хочет удариться и сделать себе больно.

— Блядь, — бормочет он.

Он выглядит взбешенным. Или фрустрированным. Мне тяжело понять его эмоции, тяжело даже разгадать мотивы того, что он говорит и делает. Он сплошная загадка.

Затем его мускулистая рука тянется к крану и врубает воду. На полную мощность. Яростный грохот водяной струи становится единственным звуком, заполняющим тишину, по крайней мере до тех пор, пока к нему не примешивается короткий рваный вздох.

Я едва не отшатываюсь назад от изумления.

Нет, этого не может быть. Я неправильно поняла. Он же не делает это на самом деле…

Рука Аполлона двигается вверх-вниз, и его ладонь, кажется, замерла как раз между ног, куда мой взгляд уже не проникает. Каждое движение медленное, будто он смакует ощущение, никуда не торопясь, но звуки, вырывающиеся из его горла — гортанные, животные, — звучат почти как рычание чистой ярости.

Я не могу заставить себя уйти, хотя обязана. Не могу перестать наблюдать — это зрелище одновременно первобытной маскулинности и абсолютной элегантности.

— Eísai akóma edó, astynóme? — хрипит он внезапно. — «Ты еще здесь, агент?», по-гречески.

Лукавая усмешка заставляет ямочки проступить на его щеках.

— Увидимся в гостиной, агент, тебе пора валить.

Моё сердце пропускает удар, а затем пускается вскачь с бешеной, смертельной скоростью. Кажется, оно вот-вот проломит грудную клетку и выскочит наружу. Мне действительно стоит дойти до своей ванной и встать под холодный душ, чтобы хоть как-то прийти в себя.

Глава 34. ЧЕРВОВАЯ ДАМА

Бог лесов, сын Гермеса и дикой природы, Пан — воплощение необузданного сладострастия, вожделения, не знающего стыда. Его часто изображают преследующим нимф, играющим на флейте и смеющимся над любыми правилами.

Гермес

Когда Лав входит в комнату, на ней белая футболка оверсайз и черные шорты. Она идет босиком по паркету, озираясь по сторонам и изучая новую обстановку.

Это открытое пространство в светлых, безликих тонах: два угловых дивана из белой кожи, стены того же цвета и всего один кофейный столик. На кухне есть всё необходимое, включая мраморный остров и три барных стула.

Аполлон, сидящий на приличном расстоянии от меня, сканирует её взглядом столько раз, что я невольно усмехаюсь в кулак.

Я окликаю её прежде, чем она успевает дойти до дивана, и указываю на кухонную стойку: — Я приготовил тебе поесть.

Лав улыбается мне, берет тарелку со сэндвичем с ветчиной и только после этого направляется к нам.

Я дожидаюсь, пока она сделает пару укусов, и лишь затем спрашиваю: — Ты как? Как рана?

— Отлично. Сам ты как? Арес?

— Я всегда сказочно. Арес был сам не свой, когда мы сюда приехали. Слишком много адреналина… Тимос заварил ему ромашку и подмешал туда снотворное. Тот вырубился прямо на диване, и твой брат отнес его в спальню на руках.

Следующие пару минут никто не проронил ни звука. Лав сидит в самом центре дивана, я — на левом краю, Аполлон — на правом.

Аполлон на неё даже не смотрит.

Зато я не свожу с неё глаз.