— Aderfé, — бормочет кто-то за спиной. Брат.

Хайдес встает рядом, осторожно. Он даже не пытается коснуться меня — знает, как я ненавижу физический контакт в моменты, когда я не в себе.

Гермес и Афина с ним. Хейвен держится в стороне, будто до сих пор не поняла, что для меня она часть семьи и я никогда её не оттолкну.

— Теперь все узнают, — нахожу я силы прошептать.

— Никто не будет это читать, пока ты сам не захочешь, — успокаивает меня Гермес. — Прости, что я это сделал, я не хотел.

— Вы правда думаете, что они устоят перед искушением? Пусть хоть на собственной жизни клянутся, я бы не поверил.

— Мы проследим за тем, чтобы они не совали нос не в свои дела, — обещает Хайдес.

Я пожимаю плечами. Мне не нравится, когда другие должны меня защищать. Это не та роль, к которой я привык, ведь обычно на их месте нахожусь я сам. Ненавижу искать защиты. Ненавижу вызывать это сочувствие, почти жалость.

— Оставь. Неважно. Это не должно вас волновать.

— An kápoios apó emás pligotheí, tha pligothoúme óloi, — произносит Афина твердым и бесстрастным голосом.

Если больно одному из нас, больно всем. Фраза, которую первым произнес Гермес много лет назад, в одно из тех многочисленных лет, проведенных на Олимпе.

— Если это может ранить тебя, это ранит и нас, — продолжает Герм. — Твоя боль — наша. Поэтому мы проследим, чтобы никто из кузенов этого не прочел.

Мне хочется плакать. А я ненавижу плакать, всем сердцем. В последний раз я делал это после похорон Афродиты, когда просил прощения у Хейвен за то, что обманом затолкнул её брата в лабиринт.

Гермес встает рядом, он тоже не касается меня. — Тебе не обязательно рассказывать об этом, просто знай: здесь нет ничего, чего бы стоило стыдиться. Den eínai dikó sou láthos. («Это не твоя вина» по-гречески).

Я совершаю роковую ошибку и поднимаю лицо. Первые глаза, с которыми я встречаюсь — голубые глаза Гермеса, точь-в-точь как у Афри. Это разрушительная цепная реакция, потому что следом я проваливаюсь в серые глаза Хайдеса и вижу его лицо, изуродованное шрамом. Затем очередь Афины, которая смотрит на меня с несвойственной ей нежностью. И наконец — Хейвен. Моя Артемида, луна моей жизни. Единственная подруга, которая у меня когда-либо была.

Я хотел бы поверить их словам, но не могу. И я предпочитаю, чтобы они узнали мою версию, а не ту, краткую и сухую, что внутри «Пандоры».

Та фраза не отдает мне должного. Та фраза не объясняет, что за этим стоит, что я пережил.

Они мои братья, они не осудят. Они мои братья, они не испытают того отвращения к себе, которое испытываю я. Они мои братья, я могу им доверять.

Я делаю глубокий вдох и решаю изложить им свою версию событий.

Глава 14. ОДИН САНТИМЕТР

В представлении классического искусства Аполлон всегда предстает юным, безбородым, с идеально пропорциональным, мускулистым и гармоничным телом, а также с длинными волнистыми волосами.

Аполлон

— Отец часто брал меня на деловые встречи с влиятельными мужчинами и женщинами, — начинаю я. — Вы ведь знаете, как он говорил? «Чтобы закрепить союзы и подписать соглашения, необходимо обхаживать партнера, предложить ему прекрасный ужин и уютное место, где он почувствует себя важным». Я часто был там, с ним.

Хейвен собирается что-то сказать, возможно, хочет меня остановить. Я делаю ей знак подождать.

— Многие пары, бывшие его гостями, были связаны узами брака лишь юридически, они не собирались соблюдать эти обязательства. По этой причине я часто был вынужден развлекать женщин, ложась с ними в постель. Или позволяя им делать со мной всё, что они пожелают.

Произносить это вслух кажется даже более болезненным, чем делать это тогда.

Воцаряется неестественная тишина — тишина, от которой мне становится неловко, и я почти жалею, что рассказал.

— Брат… — Хайдес хватает ртом воздух.

— Мужьям нравилось видеть их такими довольными, это делало их более склонными к сделкам с Кроносом. Должно быть, я был чертовски хорош в постели, — пытаюсь я пошутить, но голос срывается.

— Наш отец заставлял тебя заниматься проституцией? — шепчет Афина, не веря своим ушам.

Это звучит как пощечина, хотя, по сути, это самое точное определение. — Только с восемнадцати лет, по очевидным причинам.

Выражения их лиц меняются. Отвращение сменяется недоумением.