Когда боги создавали Пандору, каждый принес ей дар. Гермес, вестник с тонким умом, наделил её искусством обмана и хитростью.

Гермес

Есть длинный список классных вещей, которыми можно заняться в два часа ночи. На первом месте — секс. На втором — пьяным балансировать на карнизе крыши. На третьем — спать.

К сожалению, я не занимаюсь ничем из этого.

Виноват сам, признаю. После того как меня проводили в комнату, я снова вышмыгнул на улицу, чтобы прогуляться по крыше Коннектикут-холла. На обратном пути меня ждала не самая приятная встреча.

В итоге сейчас я в паре метров от входа в общежитие, валяюсь на земле, прижатый к стене, пока двое парней из футбольной команды меня отделывают.

Когда очередной кулак врезается мне в лицо, удар оказывается настолько сильным, что я бьюсь затылком о стену. Вкус крови заполняет рот и стекает по губам.

Лишившись сил, я сползаю на траву. Закидываю голову, чтобы встретиться со взглядом одного из них. — Ну что, вы закончили или у нас это еще надолго? Я бы поспать хотел.

Судя по всему, это была не лучшая фраза. Удар ногой прилетает мне в бок, заставляя вздрогнуть.

Я вздыхаю, массируя ушибленное место. — Полагаю, всё-таки надолго.

Быть избитым — это дико скучно. А уж пытаться как-то отвечать на удары — тем более. Никогда не понимал, почему Афина и Хайдес выбрали своими играми именно поединки.

Еще один пинок задевает подбородок. Боль адская, но я стискиваю зубы и заставляю себя не доставлять им удовольствия. Они не должны услышать от меня даже стона.

— Сколько еще ты продержишься, прежде чем заскулишь как патетичный придурок, коим ты и являешься? — рычит тот, что повыше, с бритой головой.

Я смотрю на него с усмешкой. — Продолжай-продолжай, пока что мне только смеш…

Носок его ботинка врезается мне в нос.

Я тут же хватаюсь за лицо, волна ярости застилает глаза. — О нет, блядь, только не нос!

Приятель здоровяка — коренастый блондин пониже — отвешивает мне пинок, от которого я прикусываю язык до боли.

— Мы хотим видеть, как ты умоляешь, Лайвли. Ты должен просить нас оставить тебя в покое, должен молить. Каково это — лишиться власти? Всё кончено для тебя и твоих чокнутых братьев. У вас больше ничего нет.

После первой фразы я перестаю его слушать. До меня долетает лишь серия несвязных слов, которые мне лень складывать в предложения.

— Давай, Лайвли, умоляй!

— Хочу видеть, как ты страдаешь, подонок. Точно так же, как страдала Квинли, когда ты убил её, будто её жизнь — ничто!

О. Ну вот всё и прояснилось. Девушка, которую кто-то — наверняка мой дед, чтобы подставить меня, — подложил в мою постель несколько месяцев назад, была их подругой. Это их способ отомстить.

— Не я её убил. Я её даже не знал, — пытаюсь выдавить я, хотя сил не хватает даже на глубокий вдох.

Я спал со многими здесь. Но я не из тех, кто коллекционирует людей ради славы. Я помню каждые губы, которые целовал, и каждую… дырку, в которую… входил.

Наступает секунда тишины.

— Пиздёж.

Не знаю, как долго они продолжают меня бить. Факт в том, что боль притупляется; наступает момент, когда я теряю чувствительность и просто лежу с закрытыми глазами, ожидая, что они устанут раньше меня.

Когда я перестаю что-либо чувствовать, приоткрываю один глаз. Я остался один в ночной тишине. Ноги не держат, поэтому я начинаю ползти к дверям общежития.

Получить по морде в роли боксерской груши — последнее, что мне было нужно этой ночью, особенно после того, как я узнал секрет Аполлона и меня вывернуло после ужина.

Я добираюсь по коридору до своей комнаты на карачках, сжимая ключи в левой ладони. Болит всё тело.

В комнате никого. Я один.

Им не удалось заставить меня плакать, называя убийцей и осыпая ударами, но осознание того, что сейчас у меня в компании только я сам, вызывает желание разрыдаться как младенец.

Будь Афродита еще здесь, я бы пошел к ней. Или, скорее, она бы сама меня нашла, точно. Она всегда умела быть рядом. И я говорю это не в обиду братьям — я знаю, что они не могут вечно ходить за мной хвостиком и работать няньками. Просто она делала это без просьб, без требований. Она была константой, единственной уверенностью. Жестом таким же естественным, как дыхание. Это было взаимно — связь, которую мы не могли игнорировать.

Я доползаю до ванной и включаю свет. Каким-то чудом поднимаюсь на ноги, вцепившись в края раковины. Отражение в зеркале пугает: лицо в хлам.

С усталым вздохом я собираю всё необходимое и начинаю прижигать раны антисептиком. От жжения я морщусь, но терплю, не останавливаясь и не колеблясь.

Я на полпути к завершению процедуры, когда в маленькую ванную врывается еще кто-то.

— Почему ты оставил дверь в комнату открытой? — спрашивает Лав.

Как только я оборачиваюсь, её глаза округляются, и она бросается ко мне.

Её холодные ладони осторожно обхватывают моё лицо.

— Что с тобой случилось?