Я застаю его врасплох, потому что не даю сигнала к началу. Я делаю выпад и коротким прыжком наношу удар ногой прямо ему в живот. Не ожидавший этого, он теряет равновесие и валится на пол. Рубашка слишком плотно облегала руки, не позволяя ему перехватить мою голень и заблокировать удар.

Глухой звук удара о мат заставляет меня почти почувствовать боль вместо него.

Смешок Тимоса разносится по залу — негласная похвала моему маневру.

Аполлон смотрит на меня снизу вверх, не двигаясь. Он не может сдержать улыбку, искривившую его тонкие губы.

Я быстро склоняюсь над ним и хватаюсь за ткань его рубашки. Одним резким движением я разрываю её пополам, и пуговицы разлетаются в разные стороны.

— Что за черт…

Ткань распахивается, обнажая рельефный торс Аполлона. Я провожу взглядом по изгибу его мощных грудных мышц, задерживаюсь, пожалуй, чуть дольше положенного на темной коже сосков и спускаюсь к пупку.

У меня нет времени изучать его татуировки, но я замечаю дорожку волос, уходящую вниз, к паху. Его кожа бронзовая, наверняка теплая и мягкая.

Жаль, что я здесь для того, чтобы бить по ней, а не трогать.

— Ты не дала отмашку. Это было нечестно, — упрекает он.

Я протягиваю ему руку в знак примирения, и он сжимает её лишь для того, чтобы принять помощь и начать всё сначала.

Стоя друг напротив друга, мы обмениваемся ухмылками. Аполлон знает, что со мной он может бороться в полную силу, а я знаю, что могу делать то же самое. Но он не подозревает, как много боли я могу ему причинить.

Несмотря на падение и порванную рубашку, он не раздевается. — Значит, ты решила драться вот так, да?

— Будет только веселее победить тебя, агент.

Я пожимаю плечами, стараясь не думать о том, как великолепно он выглядит.

— Готов?

Я встаю в стойку.

Аполлон качает головой, просит подождать. Он подходит ко мне, и я не отступаю, оставаясь сосредоточенной. Это может быть блеф, он может нанести внезапный удар, как сделала я.

Он распускает волосы, которые я завязала, встряхивая головой, чтобы уложить их как можно лучше. Длинные пряди обрамляют лицо и падают на плечи — дерзко, но аккуратно.

Держа мою резинку, он протягивает руки и заводит мои волосы назад, не сводя с меня глаз. Я бы воспротивилась, если бы мои ноги и руки не стали вдруг мягкими, как желе. Его пальцы собирают мои кудри нежными, но уверенными движениями. Как только они поднимаются над шеей, я чувствую мгновенное облегчение.

Аполлон делает три оборота резинки — ровно столько, сколько я выбрала для него мгновение назад.

Он отступает, и хотя мы не касались друг друга, воздух вокруг моего тела внезапно становится холоднее и пустее.

Он встает в стойку, я спешу последовать его примеру.

— Ну же, агент, — подначивает он. — Сделай мне больно.

Глава 13. БОГ ЧИСТОТЫ

Отношения между Аполлоном и Артемидой — одни из самых глубоких в греческих мифах. Вместе они воплощают противоположности, которые дополняют друг друга: свет и тишину, дисциплину и инстинкт, порядок и дикую природу. И все же, как это бывает у всех братьев и сестер, между ними не обходится без соперничества и столкновений.

Аполлон

— Замороженный горошек тебе, — восклицает Тимос, бросая мне холодный пакет.

Я ловлю его на лету, скорчив гримасу.

— А тебе — грелка со льдом, — продолжает он, кидая её своей сестре.

— Почему мне горох, а ей лед? — спрашиваю я.

Я прикладываю холодный пакет к ноющей скуле; мгновенное облегчение заставляет меня издать тихий вздох.

Тимос с силой захлопывает дверцу морозилки. — Потому что ты сделал больно моей сестре. Тебе стоит благодарить судьбу за то, что я сам тебя не отделал.

— Это был спарринг, Тимми, — бурчит она, прижимая лед к щеке. — Мы и должны были делать друг другу больно.

— Мне плевать. Если бы мы шли по лесу и ветка дерева задела бы тебя по лицу, я бы вырвал это дерево с корнем.

Мне нравится Тимос, у него тот же инстинкт защиты семьи, что и у меня. Первобытный инстинкт, почти звериный, и, возможно, свойственный людям не совсем психически уравновешенным.

Я не могу это сдержать, не могу изменить. Я был таким всегда, с самого детства. В отличие от моих братьев, в приюте я никогда не надеялся на усыновление. Я не хотел найти семью, которая забрала бы меня с собой, потому что мать у меня уже была, и именно к ней я мечтал вернуться.

Я хорошо помню её зеленые глаза — такие же, как у меня. Помню, какими грустными и потухшими они были, усталыми и пустыми. Но в то же время нежными и полными надежды, особенно когда они смотрели на меня.

Социальные службы забрали меня, потому что мать страдала тяжелой депрессией, не позволявшей ей заботиться о ребенке. И все же я всегда чувствовал её любовь. До сих пор помню её крики и плач, когда меня уводили из той маленькой квартирки, где мы жили.