Я уверен в её любви, потому что, когда она забывала меня покормить, она потом просила прощения и бежала к соседке, умоляя выделить мне место за столом с их семьей.

Я уверен в ней, потому что, если она не давала мне еды, то только потому, что сама лежала в кровати, уставившись в пустоту, и не могла заставить себя встать.

Я уверен в ней, потому что бывали дни, когда она, стиснув зубы, выводила меня погулять в парк. Это всегда длилось недолго. Она не любила показываться людям на глаза, потому что они понимали лучше меня, что с ней не так, и осуждали её. Сальные, ломкие волосы, старая одежда, неопрятность человека, у которого нет сил даже на то, чтобы принять душ.

Я любил её, потому что знал: она всегда делала всё, что было в её силах, теми средствами, которыми располагала.

Моя биологическая мать любила меня, но её психическое состояние не позволяло ей это доказать. Я спрашивал о ней каждый божий день, проведенный в приюте, пока Александрия, настоятельница, не ответила мне: «Для тебя нашлась семья. Вот увидишь, ты будешь счастлив».

Знаменитые последние слова — перед тем как меня усыновил псих и я обрек себя на ужасную жизнь.

Я больше никогда ничего о ней не слышал, даже не знаю, жива ли она. Я вырос, заботясь о своих братьях и сестрах, но часть моего сердца оплакивала женщину, которая осталась одна. Если бы меня не забрали у неё, я мог бы ей помочь. Мог бы что-то сделать.

Я потерял мать, и это послужило мне уроком.

Я потерял Афродиту, и это — постоянное напоминание о том, что я должен сделать всё, что в моих силах, чтобы больше ни с кем не прощаться.

Когда я видел, как она умирает, я боялся, что умру вместе с ней. Когда я слышал, как Гермес кричит от боли, моё горло горело так, будто кричал я сам. Когда я видел чувство вины в глазах Афины, я мечтал отмотать время назад и нажать на курок вместо неё, лишь бы избавить её от этого бремени и взвалить его на себя. Но когда Хайдес заплакал, я не смог сдержаться и заплакал вместе с ним.

Хайдес — моё отражение. Каждое подлое действие, которое мне приходилось совершать, было сделано ради его спасения.

Я бы никогда не повернул назад. Я ни о чем не жалею. Не жалею даже о том, что притворился, будто вешаю их всех — этих дегенератов, неспособных выжить без меня.

Никто не отнимет у меня моих братьев.

Никто не отнимет у меня то, что осталось от моей семьи.

Если мне придется убить ради них — я убью. Если мне придется умереть ради них — я умру.

Поэтому мне до сих пор трудно доверять Лав и Тимосу Лиакосам и ЦРУ в целом. Мне приходится повторять себе каждый час, что они действительно хотят нам помочь, а не подставить нас всех, иначе я рискую окончательно сойти с ума.

Кто-то считает меня параноиком, но мой мозг никогда не перестает заставлять меня сомневаться в других.

Я не доверяю никому. И так будет всегда.

— Прости, что сделал тебе больно, агент, — бормочу я после нескольких секунд тишины.

Лав закатывает глаза. — А мне не жаль, что я сделала больно тебе.

— Ты кажешься слишком нервной, агент, — подначиваю я её.

— Как думаешь, ты когда-нибудь назовешь меня по имени?

— Вау, — вмешивается Арес, сидящий на полу с видом человека, наслаждающегося шоу. — Так ты её бил во всю силу? Серьезно? Аполлон, ты уверен, что тебе вообще нравятся девчонки?

Будь моя воля, я бы его придушил. Но Хелл любит его, и я никогда не причиню ей боли. Надеюсь ради него, что она не умрет раньше времени, иначе я воспользуюсь случаем и отвешу ему все те удары, которые сдерживаю с самого нашего знакомства.

Я вовсе не вкладывал всю силу в спарринг, я же не идиот. Я бы точно переломал ей кости. Тем не менее должен признать: она хороша. Ей еще много нужно тренироваться, но она подвижна и умеет предугадывать ходы. Зрелище, которое не раз едва не отвлекало меня.

— Вообще-то, выиграла я, — вставляет Лав.

— Я бы сказал, что это была ничья, агент.

— Выиграла я, — настаивает она.

У меня вырывается слабая усмешка. — Ладно, твоя взяла.

На мгновение наши взгляды встречаются. Её щеки раскраснелись, грудь вспотела, капелька пота скользит в ложбинку между грудей и скрывается из виду.

— Эй, Джаред, на что ты так пристально пялишься? — приводит меня в чувство Арес.

Я хватаю подушку с дивана и швыряю её, даже не проверяя траекторию. Довольно ухмыляюсь, когда Арес чертыхается — значит, попал точно в цель.

— Мне вот тоже любопытно, — подает голос Тимос. — На что это он так пристально смотрел?

Я вздыхаю и делаю глоток воды из бутылки, которую стащил из холодильника.

И как раз в тот момент, когда я сглатываю холодную жидкость, Арес отвечает: — Он пялился на сиськи твоей сестры.

Вода попадает не в то горло. Я начинаю кашлять, судорожно хватая воздух, пока Арес ржет как ребенок, а Лав уставилась на меня своими огромными зелеными глазами.

— Это неправда, — пытаюсь я защититься между приступами кашля.