Я задерживаю дыхание в ожидании, но ничего не происходит.

Отчасти потому, что терпение никогда не было моей сильной стороной, отчасти потому, что вижу, как ему непросто, я встаю на колени на матрасе и склоняю голову, ловя его взгляд.

Кладу ладонь ему на щёку и притягиваю его лицо совсем близко.

Аполлон молчит, его взгляд опускается к моим губам.

— Мне нравятся обе твои стороны. Та, застенчивая, которая краснеет и запинается, и другая — более дерзкая и страстная. Тебе не нужно стыдиться ни одной из них. Со мной тебе не нужно себя сдерживать. Не надо.

Он кивает и наклоняется к самому моему уху.

— Секс никогда не приносил мне удовольствия. И я убедил себя, что никогда и не сможет, хотя всё равно надеялся и ждал, что однажды появится кто-нибудь и докажет мне обратное. И тут появилась ты. Ты, Лав… — Он медленно качает головой. — Ты разожгла во мне желание, которое я не способен контролировать.

По спине пробегает дрожь. Неосознанно я хватаюсь за ткань его рубашки и придвигаюсь ближе. Его руки отвечают на мою безмолвную просьбу. Он обхватывает меня за талию, ладони скользят на ягодицы, и он прижимает меня к своему животу, пока наши тела не сталкиваются. Так и держит — плотно прижатой к себе.

— Я желаю тебя до боли. Яростно, мучительно, нутром. — Он выдыхает мне в волосы. — Это желание у меня под кожей, Лав. Тебе хватило одного прикосновения. Одного-единственного, чтобы засесть во мне, между костями и плотью. Вот сколько тебе понадобилось. И теперь ты всегда там.

Я закрываю глаза, наслаждаясь звуком его хриплого шёпота.

— Ты заставила себя ждать, Лав, — продолжает он. — Я так долго тебя ждал, а ты всё-таки пришла.

— Прости за опоздание, — шучу я слабым голосом.

— Ты прощена, Агапи. — Он вздыхает. — А теперь, кажется, у меня есть одно дело.

— Например, раздеть меня, пока я не сошла с ума. Да.

От его хриплого смешка у меня волоски встают дыбом. Руки Аполлона поднимаются по моей спине и зарываются в волосы, заставляя запрокинуть голову. Он пристально меня изучает, будто проводит осмотр.

Я дёргаю за рубашку, которую всё ещё сжимаю пальцами. Не сдвигаю его ни на миллиметр, и он тихо смеётся.

— Ложись. На спину. Сейчас.

Я откидываюсь назад и развожу ноги, оставляя ему место между ними. Он не спешит, пожирает меня похотливым взглядом; щёки всё ещё красные, хотя уже не так сильно.

— Когда я увидел тебя в первый раз, я тебя возненавидел, агент. Потому что ты была очередной чужой для моей семьи, которой я не мог доверять. Но во второй раз, когда я тебя увидел, мне захотелось тебя поцеловать.

Не дав мне даже толком осмыслить признание, он одним резким движением стягивает легинсы до колен, затем снимает их через ступни и швыряет себе за спину, на пол.

Его руки проходят по всей длине моих ног, подушечки пальцев впиваются в плоть. Он останавливается у резинки кружевных трусиков, и его грудь начинает вздыматься ещё чаще.

— Перевернись.

— Что?

— Спиной ко мне.

Больше я ничего не спрашиваю и повинуюсь. Только поворачиваю голову, чтобы наблюдать, как он рассматривает остальное моё тело. Его взгляд неподвижно прикован ко мне, слегка расфокусированный.

Кадык Аполлона дёргается. Не один, а три раза, а пальцы сильнее сжимают мои бёдра, словно ему приходится собирать всю волю, чтобы сдержаться.

— Так, — с трудом произносит он. — Тебе придётся снова перевернуться. Ты слишком меня отвлекаешь, и, кажется, я только что забыл всё, что собирался сказать.

Стоит мне снова лечь на спину, как край футболки взлетает вверх. Мне даже не приходится отрываться от матраса: Аполлон силой стягивает её с меня и отправляет в полёт через всю комнату. Я даже не смотрю, куда она упала.

Потому что я обнажена перед ним. На мне остались одни крошечные трусики. И его взгляд не пропускает ни сантиметра моей кожи. Наверное, мне стоило бы испытывать хотя бы лёгкое смущение, ведь мы знакомы всего несколько месяцев и больше половины этого времени провели в ссорах. Но вместо этого я устраиваюсь поудобнее и отвечаю на его взгляд. Приглашаю его пировать моим телом, пока от него ничего не останется.

Из его горла вырывается гортанный стон. Руки взлетают к рубашке, и вместо того, чтобы спокойно расстегнуть её, он рвёт полы в разные стороны, заставляя все пуговицы разлететься. Ткань распахивается, обнажая татуированный живот, и одним плавным движением соскальзывает с плеч. Каждый сантиметр тела этого парня словно тщательно выведен рукой художника, стремившегося создать совершенство.

Он тут же принимается за ремень, быстро расстёгивает его и избавляется от чёрных брюк, оставаясь в одних боксерах.

— У тебя всегда был слишком дерзкий и властный рот, агент Лиакос.