Он всё ещё смотрит на меня, когда я провожу рукой между нашими телами. Глажу твёрдую грудь, наслаждаясь прикосновением к гладкой коже. Обвожу пальцами рельеф мышц, легко касаюсь затвердевших сосков, и он зажмуривается. Спускаюсь по плоскому животу, сужающемуся к бёдрам, и обхватываю его эрекцию. Кадык Аполлона дёргается, сквозь зубы вырывается шипящий вдох.

— Сейчас, Аполлон, — тяну я певуче. — Пожалуйста.

Я направляю его член между своих ног, затем провожу головкой между складками, увлажняя её. Он скользит так легко, что мы стонем одновременно, уже предвкушая, насколько хорошо нам будет.

Он целует меня неловко и жадно. Ловит мой язык и посасывает его, прежде чем удобнее устроиться между моих бёдер.

Аполлон обхватывает рукой эрекцию и двигает ладонью вверх-вниз, не сводя с меня глаз.

— В ту ночь, в ванной, я представлял тебя именно такой, агент. — Румянец снова проступает на его щеках. — Представлял, что ты выбираешь меня. Представлял тебя моей.

Я не способна произнести ни слова. Не способна сформулировать ни одной связной мысли.

Есть только он.

Его совершенное лицо, полное желания, и тело, прижатое к моему.

Аполлон словно понимает это: его распухшие от моих поцелуев губы изгибаются в довольной усмешке.

Он всё ещё водит головкой между моих ног и уже подводит её туда, куда мы оба хотим, когда одной рукой обхватывает моё лицо и гладит кожу большим пальцем.

— Но ты всё время была с моим братом. И я был рад этому, не пойми неправильно, потому что ты его защищала. А мне нет ничего важнее уверенности, что моя семья в безопасности. Но я ещё и ревновал, потому что Гермес каким-то образом покоряет всех. Гермес нравится всем. Я был уверен, что ты никогда не достанешься мне.

Я качаю головой.

Он подаётся бёдрами вперёд, входит совсем немного, и я выгибаюсь, тихо застонав.

Аполлон упирается ладонями в матрас по обе стороны от моей головы. Он нависает надо мной, пряди волос обрамляют его лицо, а самые кончики едва касаются моей кожи.

— Я ошибался, агент. Потому что ты смотришь на меня так, будто больше ничего не желаешь. Смотришь и словно умоляешь прикоснуться к тебе, а то, как сильно ты показываешь, что хочешь меня, сводит меня с ума. Я никогда прежде такого не чувствовал. Никто никогда не заставлял меня чувствовать себя так.

Я целую его в шею, ощущая языком вкус геля для душа, запах которого всё ещё держится на коже.

Стоит мне открыть рот, чтобы ответить, как он одним уверенным движением входит в меня. От неожиданности мышцы сжимаются, а потом расслабляются, пытаясь принять его. Сначала меня пронзает острая, жгучая боль, от которой я прикусываю щёку изнутри и с трудом дышу.

— Тише, агент, — шепчет он и оставляет невинный поцелуй на моей щеке. — Расслабься.

Я киваю, а он продолжает осыпать поцелуями всё моё лицо. Лоб, виски, волосы, кончик носа, правую щёку, потом левую. Даже подбородок. Он отвлекает меня от внезапной боли, вызванной его размером, и пользуется этим, чтобы медленно продвинуться ещё немного.

Я обвиваю рукой его шею, снова привлекая внимание к себе.

— У меня тоже есть просьба. Называй меня Лав.

Он улыбается. На щеке появляется ямочка, и моё сердце тает.

— Лав, — шепчет он, прежде чем сделать уверенный толчок. — Amore, — продолжает уже по-итальянски, пока мои стенки сжимаются вокруг него. — Agápi, — теперь по-гречески, и я развожу ноги ещё шире, потому что жжение постепенно превращается в удовольствие. — Amour, — по-французски, с забавным американским акцентом. — Amar, — выдыхает он на… испанском? Я не узнаю язык.

Это превращается в песню, невероятно нежную.

Аполлон проникает в меня неторопливо, медленными, глубокими толчками, растягивая и давая привыкнуть к нему. И всё это время его губы находятся у самого моего уха, а он повторяет моё имя. Amore, Love, Amour… По-гречески, по-испански, на каком-то ещё языке, который я не могу распознать.

Он ни на мгновение не останавливается между моих ног и не перестаёт говорить со мной. Иногда нежно целует и шепчет прямо мне в губы. Утыкается лицом в изгиб моей шеи, вдыхает мой запах и бормочет «Amore» на таком же возбуждающем, насколько и неправильном итальянском.

Я цепляюсь за него; впиваюсь пальцами в мускулистую спину, с силой прижимаю подушечки, чтобы удержаться. Его толчки дарят такое наслаждение, что у меня даже нет сил двигаться ему навстречу. Я просто лежу, позволяю ему проникать в меня, отдаю ему контроль, позволяю делать всё, что он хочет, потому что знаю: это Аполлон. Знаю, что он никогда не причинит мне ничего плохого. Знаю: что бы он ни сделал, мне понравится.

Когда он перестаёт двигаться, внезапное ощущение пустоты заставляет меня выгнуться в поисках прикосновения. Ногти царапают его спину, а я тем временем шепчу:

— Не останавливайся.

Он прижимается лбом к моему, заставляя посмотреть ему в глаза. И стоит мне это сделать, как я понимаю: что-то изменилось. Тень наслаждения делает его почти похожим на дьявола.