Он не позволяет мне самой слезть со столешницы. Хотя в этом совершенно нет необходимости, снова обхватывает меня за талию и опускает на пол. Разворачивает к зеркалу, продолжая бережно удерживать в объятиях.

Я всё ещё вижу шрамы. Мне трудно смотреть дальше них, но я стараюсь, пытаюсь увидеть картину целиком, а не отдельные её части.

Аполлон действительно всё сделал правильно, результат выглядит уже не так ужасно, как полчаса назад. Но… себе я по-прежнему не нравлюсь. И хочу запереться здесь, в комнате, до завтрашнего дня. Я знаю, что завтра смогу с этим справиться.

Кажется, Аполлон читает мои мысли.

Тяжело вздохнув, он шепчет:

— Хотел бы я, чтобы ты увидела себя моими глазами, Лав.

— Я тоже хотела бы увидеть то, что видишь ты, — признаюсь я. — Мои глаза преувеличивают каждый недостаток и мучают меня так сильно, что я оказываюсь запертой в собственной голове.

Аполлон становится позади меня и проводит обеими руками по моему животу. Перемещает их к бокам, сжимает мои бёдра, а затем пальцы скользят по ногам. Но, похоже, это не их конечная цель: он снова ведёт ладони вверх, пока они не оказываются прямо над моим пахом. Подушечки пальцев барабанят по ткани брюк с высокой талией, и с его губ срывается тихий стон.

Каждая клеточка моего тела словно вспыхивает. Он едва коснулся меня, нежно, поверх одежды, а у меня такое чувство, будто я вот-вот потеряю сознание от удовольствия. Хотя, если подумать, в этом даже нет ничего нового.

После того поцелуя на кухне мы так и не перестали прикасаться друг к другу, изучать наши тела. Но дальше этого никогда не заходили. Отчасти потому, что я хочу, чтобы первый шаг сделал он сам, когда будет к этому готов, отчасти потому, что единственные минуты, когда мы оставались наедине и были свободны, выпадали нам в одном из внедорожников ЦРУ после тренировок в тире.

Но сегодняшний вечер кажется другим.

Аполлон склоняется и прячет лицо у меня на шее. Кладёт подбородок мне на плечо и смотрит прямо перед собой, на наше отражение в зеркале. Я делаю то же самое — только потому, что хочу смотреть на него.

— Посмотри на себя, Лав, — хрипло шепчет он у моей кожи. — Ты до смерти красивая, чёрт возьми.

Последние слова он произносит с таким застенчивым запинанием, что это почти не вяжется со всем остальным.

Я глубоко вдыхаю. Потом ещё раз.

— Ладно. Нам нужно идти ужинать к остальным. Это всего лишь немного акне. В мире есть вещи и похуже.

— Лав…

Я выскальзываю из его объятий и выхожу из ванной, прежде чем его близость заставит меня передумать. Он смыл с меня макияж, потом накрасил заново. Проблема решена. Или, во всяком случае, должна быть решена. Я не могу продолжать ныть из-за подобной херни.

Я здесь как агент ЦРУ, чтобы защищать их, а не плакать перед дурацким зеркалом.

Я дохожу до входной двери и уже собираюсь открыть её, когда Аполлон меня останавливает.

— Лав, — окликает он меня с укором. — Повернись.

Я слушаюсь, но, оказавшись с ним лицом к лицу, замечаю: в нём что-то изменилось. От застенчивости в выражении лица не осталось и следа. Быстрым, плавным движением он подхватывает меня и несёт прямиком в спальню.

— Сейчас я покажу тебе, что вижу. Покажу, какой тебя видят мои глаза. Позволишь?

Он бросает меня на кровать спиной вниз, а сам остаётся стоять. Возвышается надо мной, медленно изучая каждый сантиметр моего тела.

В комнате так тихо, что мне кажется, даже он может услышать бешеный стук моего сердца. И смотрит он на меня настолько сосредоточенно, что вряд ли от него укрылся румянец, обжигающий мои щёки.

— Лав, — тихо произносит он. — Сейчас я трахну тебя так хорошо, что ты поймёшь, насколько прекрасна в моих глазах. Я буду трахать тебя так сильно, что ты навсегда забудешь всё плохое, что когда-либо думала о самой себе.

Он говорит уверенно, с той самой дерзостью, из-за которой мы вечно ссорились и которая в глубине души всегда меня возбуждала. И в то же время его щёки заливает румянец, подчёркивая эту завораживающую двойственность характера Аполлона Лайвли.

Я остаюсь лежать с приоткрытым ртом.

— Можно, Лав?

Я киваю.

Он мгновенно склоняется надо мной и берёт меня за подбородок.

— Словами, агент Лиакос.

— Да, — выдыхаю я.

Он ухмыляется.

— Что-то не очень убедительно. Ты точно этого хочешь?

— Да! Да, да, да.

На губах Аполлона появляется кривая усмешка, словно он оценивает мой ответ.

Когда я, не в силах ждать ни секунды дольше, пытаюсь ухватиться за пояс легинсов и стянуть их, Аполлон одной рукой перехватывает оба моих запястья и останавливает меня.

— Нет. Я хочу сам тебя раздеть. — Он цокает языком. — Держи руки при себе, иначе мне придётся их связать.

Глаза Аполлона — два изумрудно-зелёных омута, затуманенных желанием. Его руки едва заметно дрожат, щёки тронуты лёгким румянцем, пока он двумя медленными движениями снимает с меня обувь. Потом нерешительно ведёт ладонями вверх по бёдрам, поверх ткани легинсов. Добравшись до паха, замирает и только потом цепляется пальцами за пояс.