— Что ты понял? — спрашивает кто-то, и я даже не разбираю чей голос.

Хватаю сосуд с точками и меняю его на сосуд с «X», который отдал Аполлону.

— Единица была прародителем всех чисел. А что является прародителем всех геометрических фигур? Точка. Точка — начало любой фигуры, и она входит в состав каждой.

Аполлон шумно втягивает воздух.

— Если поставить рядом две точки и соединить их, получится… — Я хватаю сосуд с линиями и отдаю Хейвен, оставляя прежний на полу. — …линия. А линия, в свою очередь, состоит из точек. Число два у пифагорейцев.

Публика начинает гудеть всё громче, а ведущий призывает её поддержать меня аплодисментами, единственная цель которых — отвлечь меня и заставить потерять концентрацию.

— Переходим к числу три, — продолжаю я. — Три соединённые между собой точки образуют треугольник Пифагора!

— Он уже здесь! Треугольник у меня! — отвечает Тимос, указывая на свой сосуд.

Один, два, три, четыре, десять.

Если следовать той же логике, четыре должно изображаться четырьмя точками. Из оставшихся передо мной вариантов логичнее всего выглядит пирамида с четырьмя треугольными гранями.

Я показываю её остальным, которые следят за ходом моих рассуждений, и, похоже, все со мной согласны. Быстро меняю её на сосуд Локи, которому до этого отдал цилиндры.

Ведущий объявляет, что осталось двадцать пять секунд, и призывает публику начать обратный отсчёт, вопя во всё горло.

— Не слушай его! Не слушай их! Остался сосуд для Хайдеса! — ещё громче кричит Хейвен. — Ещё два могут быть безопасными!

Но десять — точно нет. Десятка, как я вспомнил в самом начале, была воплощением всех предыдущих чисел. Священный треугольник Пифагора настолько сложный и своеобразный по форме, что совершенно очевидно: его здесь нет.

Но… есть пятиугольник. И есть шестиугольники. Это могут быть два оставшихся безопасных сосуда — а может, я где-то ошибся.

— Или пятиугольник, или шестиугольник, — выпаливаю я.

Остаётся десять секунд.

— Бери пятиугольник, он ближе! — советует Тимос.

Хайдес бросает мне прежний сосуд. Я не успеваю его поймать, и тот падает у моих ног, не разбившись, но с таким грохотом, что я вздрагиваю. Передаю Хайдесу сосуд с пятиугольниками, и в ту самую секунду, когда он ставит его на свою стойку, обратный отсчёт заканчивается.

На экране мигает 00.00.

Ведущий: Выбор сделан, дамы и господа!

Надеюсь, меня только что озарило гениальнейшей догадкой века, а не осенило, как приговорить к смерти людей, которых я люблю.

Я обещал себе, что этого больше не случится: никаких ошибок, я больше никогда никому не причиню боль.

Ведущий: Что ж, начнём. Хейвен Коэн, открой свой сосуд Пандоры и узнай свою судьбу.

В тот момент, когда пальцы Хейвен приподнимают золотую крышку, Хайдес весь подаётся к ней, словно одной его надежды достаточно, чтобы сохранить ей жизнь, словно содержимое сосуда Хейвен для него важнее содержимого собственного.

Хейвен достаёт свёрнутый лист бумаги. Развернув его, она первым делом показывает написанное нам. Камера сбоку от сцены приходит в движение и наводится на неё, будто нас и вправду снимают для зрителей, которые смотрят шоу из дома.

Спасена.

Хейвен спасена. Моя лучшая подруга жива.

Я не ошибся. Облегчение даже не успевает пустить корни и подарить мне хотя бы мгновение покоя, как я вспоминаю: осталось ещё четверо.

Но публика молчит. В конце концов, это всего лишь один из пяти, и вовсе не факт, что каждый мой выбор оказался правильным.

Наступает очередь Аполлона, и он не колеблется ни секунды: его выражение лица не меняется, когда он читает тот же вердикт. Спасён. Смертный приговор миновал и его.

Ведущий: Двое спасены! Только не говорите, что Гермес правильно выбрал все сосуды! Это было бы совсем неинтересно, правда?

Раздаётся фальшивый смех.

Я никогда не был склонен к насилию, но прямо сейчас мне хочется разнести вдребезги всё, что попадётся под руку, и орать как ненормальный, осыпая проклятиями эти тупые записанные голоса и ведущего, который над нами издевается.

Ведущий: А теперь посмотрим, убил ли Гермес свою третью большую любовь после младшей сестрёнки и Люцифера.

Моя рука сжимается в кулак. Тимос, который, судя по всему, наблюдал за мной, поднимает указательный палец, останавливая меня. Медленно качает головой. Безмолвное: Успокойся. И если мне это говорит самый вспыльчивый человек на свете, значит, мне действительно пора расслабиться.

Ведущий: Локи тоже спасён! Гермес, а ты и правда умнее, чем всегда пытался казаться.

— Иди в Ад, мудак, — огрызаюсь я.

Публика дружно тянет: «О-о-о!» — а безликий ведущий разражается хохотом.

Предпоследним сосуд Пандоры открывает Тимос. Он тоже спасён.

Остаётся только Хайдес. Прежде чем открыть свой сосуд, он пристально смотрит на меня. Улыбается, и шрам сбоку на лице изгибается вслед за движением губ.

— Тебе не страшно? — спрашиваю я.