— Ну и где обещанный два часа назад поцелуй, от которого я должна забыть, как дышать? — шепчу я, приближая свое лицо к его губам.

Вся его робость мгновенно улетучивается, уступая место порочной, дразнящей ухмылке на спелых, как вишня, губах: — Ты ведь еще просила снять с тебя одежду, разве нет? А в машине провернуть такое, согласись, довольно проблематично.

Сердце пропускает мощный удар. Я прямо в груди чувствую, как оно испуганно замирает, ловя каждое слово, которое слетает с губ этого парня.

Я безумно люблю, когда он смущается и когда мне удается загнать его в краску, но когда он полностью теряет контроль и включает наглую, самоуверенную стерву — это меня просто с ума сводит.

Пытаясь сохранить остатки внешнего спокойствия, я подношу пальцы к его черной рубашке. Медленно расстегиваю первую пуговицу, затем перехожу ко второй и третьей, пока не добираюсь до середины живота. Развожу ткань в стороны, обнажая безупречный рельефный торс, покрытый черной графикой татуировок. Его грудная клетка начинает вздыматься всё чаще, сбиваясь с ровного ритма. Я слегка наклоняюсь вперед, чтобы вдохнуть дурманящий аромат его горячей кожи.

В нем идеально абсолютно всё.

— Ничего не проблематично, — выдыхаю я, но слова звучат как-то рвано. Впрочем, оставаться равнодушной при виде его обнаженной груди — задача за гранью человеческих возможностей. — Я без проблем раздею тебя прямо внутри этого внедорожника.

Аполлон как-то странно кашляет, хотя на настоящий кашель это мало похоже: — Не заставляй меня терять контроль, товарищ агент…

Внутри меня вспыхивает секундная искра азарта.

Я запускаю пальцы в его густые волосы и слегка закидываю его голову назад, вынуждая встретиться со мной взглядом: — Лав, — напоминаю я ему.

Он мажет кончиком языка по губам: — Слушаюсь, Amour.

Я удивленно вскидываю брови, одновременно забавляясь и поражаясь услышанному: — Французский?

— Ага.

— Прошлым вечером ты назвал меня так на итальянском. Ты что, целенаправленно учишься произносить мое имя на всех языках мира, какие только можешь вспомнить? — подначиваю я его.

И уж чего я точно не ожидала услышать в ответ, так это его небрежное: — Ну а если и так, Лав?

Я просто не могу сдержать глупую, огромную улыбку, которая сама собой расплывается на моем лице: — Ну ты и сумасшедший.

Его кадык резко ходит ходуном, а ладони ложатся на пояс моих брюк-карго. Кажется, он всё еще балансирует на грани: то ли приласкать меня по-взрослому, то ли держать руки при себе и не переходить черту.

Чтобы дать ему понять, что всё идет как надо и я не против, я сама направляю его ладони. Его пальцы едва заметно вздрагивают, а затем замирают.

Наши взгляды скрещиваются.

И я без понятия, считывает ли он в моих глазах то дикое, первобытное вожделение, которое я к нему испытываю, но… он переходит в наступление. Без тормозов и напрочь сжигая все мосты.

Он расстегивает пуговицу на моих брюках и плавно тянет вниз собачку молнии. Делает это нарочито медленно — садист хренов, он явно хочет заставить меня прочувствовать каждую секунду этой сладкой муки без его рук на моем теле.

Когда ткань расходится, обнажая пах, Аполлон шумно выдыхает. И с дерзостью, которой я от него вообще не ожидала, подцепляет пальцем боковую лямку моих трусиков, подтягивая её вверх, прямо к талии. Фиолетовые. Кружевные.

На его щеке тут же прорисовывается очаровательная ямочка: — Я когда-нибудь говорил тебе, Лав, что фиолетовый — мой самый любимый цвет?

Я не выдерживаю и прыскаю со смеху — наполовину от его дурацкой реплики, наполовину от бешеного нервного напряжения, потому что жажду продолжения каждой долбаной клеткой своего тела.

Я подаюсь вперед и прижимаюсь к нему, дразняще ведя бедром по ощутимому бугорку на его ширинке. Из его груди вырывается рваный, свистящий вдох, сменяющийся глухим стоном: — Лав…

Прядь длинных волос падает на его идеальное лицо, но руки парня сейчас заняты — они намертво вцепились в мои трусики, так что откинуть её он просто не может. Мои же ладони тем временем скользят вниз по его горячему, твердому торсу, очерчивая кубики пресса.

Мать твою. Тело этого парня словно ваял лично Господь Бог на пике вдохновения.

Его живот судорожно вздрагивает, когда я слегка смещаюсь на его коленях, ища то самое трение, без которого у меня уже крышу сносит.

— Ísos írthe i óra na sou dóso to filí pou mou yposchéthikes, — хрипло бормочет он у самых моих губ. («Возможно, пришло время подарить тебе обещанный поцелуй» по-гречески).

Между нами остаются жалкие миллиметры.

Я приоткрываю рот, твердо вознамерившись не сдаваться и не целовать его первой.

Мои бедра делают еще одно тягучее движение, втираясь в его твердую, как камень, эрекцию, и Аполлон буквально плавится подо мной: — Лав, пожалуйста…

Резкий, оглушительный стук в стекло заставляет меня подпрыгнуть на месте с такой силой, что я с размаху влетаю затылком прямо в потолок внедорожника.