Я не могу разобрать, от чего блестят глаза Локи — от подступивших слез или от хлещущей воды.

— Можешь уходить, — повторяет он. — Мне больше не в чем признаваться.

Но я не двигаюсь с места, хотя должен бы.

Его ладони ложатся на мою насквозь промокшую грудь, к которой намертво прилипла футболка, и с силой толкают меня назад.

— Уходи уже! — выкрикивает он громче.

— Локи… — шепчу я.

Я прямо физически слышу, как мое сердце разлетается на тысячи мелких, острых осколков. Оно дезинтегрируется с жутким, давящим осознанием того, что никто и никогда уже не соберет его заново.

Локи дышит всё тяжелее, судорожно и часто выталкивая воздух из легких, но у него никак не получается сделать нормальный, полноценный вдох. — Я ведь думал, что спасаю тебя, — бессвязно бормочет он. — Я сотрудничал с полицией. Я думал, что…

Слова начинают путаться, буквы наезжают друг на друга, но дело тут вовсе не в его глухоте. Я моментально узнаю симптомы панической атаки, которая накрывает его с головой. В его глазах вспыхивает тот самый беспросветный, мрачный огонек паники, с которым я сам веду войну уже долгие месяцы.

Локи пытается сказать что-то еще, но воздух просто не идет в легкие. Из его груди вырывается глухой хрип, и я, повинуясь чистому инстинкту, действую на автомате. Обхватываю руками его обнаженное тело, крепко прижимаю к себе и увлекаю за собой вниз, на пол. Усаживаю его, а сам устраиваюсь на коленях прямо напротив. Слегка встряхиваю парня за плечи, заставляя смотреть мне прямо в глаза.

— Дыши. Мы с этим справимся. Просто дыши.

— Ты можешь уйт… — судорожный, удушливый вдох напрочь сжирает окончание фразы.

— Нет, никуда я не уйду. Дыши, Локи.

— Ты можешь…

— Локи, порка путтана, сейчас вообще не время проявлять красноречие! Заткнись и дыши!

Он плотно сжимает губы, но начинает подстраиваться под мой ритм дыхания. Я понимаю, что одного этого мало, поэтому решаю задействовать технику, к которой всегда прибегаю сам, чтобы вырваться из замкнутого круга удушающей тревоги.

Пять, четыре, три, два, один.

Я привлекаю его внимание и пальцем указываю на свои губы, давая понять, что он должен читать по ним. — Назови мне пять вещей, которые ты видишь прямо сейчас.

Он хмурится, и я терпеливо повторяю вопрос.

Локи медлит долю секунды, а затем его потрясающие янтарные глаза принимаются блуждать по тесной раздевалке. — Ра… раковина. — Он несмело поднимает указательный палец, начиная отсчет. — Зеркало. Моя одежда. Дверь. — Его взгляд останавливается на мне. — Тебя.

Я киваю: — Отлично, умница. А теперь назови мне четыре вещи, которые ты можешь потрогать.

Локи не произносит ни слова. Он просто перечисляет их, прикасаясь ко всему напрямую. Разводит руки в стороны и проводит ладонями по кафельной перегородке, разделяющей душевые. Затем касается собственной груди — ровно в том месте, где судорожно колотится сердце. Дальше подставляет ладони под воду, которая продолжает с шумом изливаться на наши головы.

И, наконец, он протягивает свои сморщенные от влаги пальцы и осторожно касается моего лица. Локи замирает на какую-то лишнюю, тягучую секунду, позволяя ладони скользнуть выше, к моим мокрым кудрям, а затем опускает её на затылок, мягко обхватывая основание шеи.

— Четыре, всё верно, — мой собственный голос предательски дрожит. — Теперь назови три вещи, которые ты можешь услышать.

Его бровь моментально взлетает вверх.

— Блять, — вырывается у меня. — Прости. Я просто на автомате выдал технику, которую обычно использую сам, и вообще не подумал.

И тем не менее, его дыхание постепенно становится более ровным и размеренным. Это работает, несмотря ни на что, и слабая, едва заметная улыбка наконец расслабляет его пухлые губы.

Когда я собираюсь перейти к следующему шагу, Локи мягко обхватывает пальцами мое горло. По короткому кивку головы я понимаю, чего он безмолвно просит. Чтобы я заговорил. Запел. Извлек своим голосом хоть какой-то звук. Точно так же, как это было всего месяц назад в музыкальном классе, когда я пел, а он мог улавливать мой голос через осязаемую вибрацию моих голосовых связок.

— Ты — единственное, что я могу слышать здесь, — с трудом шепчет он. — Только тебя.

И ведь это чистая правда. Он не способен уловить ни единого постороннего шума, ни единой сторонней вибрации — кроме тех, что рождает мой голос.

И я начинаю тихонько напевать. Но по выражению его лица быстро соображаю, что сейчас он почти ничего не чувствует.

Тогда я прибавляю громкость, вкладывая в эту песню все силы.

Когда он наконец медленно опускает руку, я прекращаю петь и продолжаю: — А теперь назови мне две вещи, чей запах ты чувствуешь.