Атмосфера в салоне резко меняется. Двигатель послушно отзывается, обороты растут, и стрелка спидометра взлетает сразу на сорок километров в час, прежде чем Аполлон успевает это осознать и сбрасывает газ. В итоге он с шумом выдыхает скопившийся в легких воздух, который, судя по всему, до этого просто задерживал. — А ты о чем думаешь? — возвращаю я ему вопрос, сгорая от любопытства заглянуть в его мысли и понять, что с ним творится.

— О том, что как только мы остановимся, я зацелую тебя так, что ты дышать забудешь, — хрипло, но чертовски уверенно роняет он.

— Можешь заодно и одежду с меня снять, — бурчу я, просто чтобы разрядить обстановку и спасти свое сердце от инфаркта.

Я кошусь на него краем глаза. Его губы растягиваются в двусмысленной и одновременно слегка смущенной улыбке. Не отрывая взгляда от дороги, он отвечает: — Принято к исполнению, товарищ агент.

Волна горячей дрожи мгновенно прошивает низ живота и разливается по всему телу. Чувствуя, как лицо заливает румянец, я вынуждена снова отвернуться к окну, чтобы спрятать порочную ухмылку.

Машина плавно летит вперед, без видимых усилий набирая скорость. В салоне воцаряется тишина, нарушаемая лишь тихим фоновым треком и безумным стуком моего собственного сердца.

Навигатор упрямо показывает еще два часа пути.

Аполлон тоже замечает цифры на экране: — Почему бы тебе немного не поспать? Ты выглядишь действительно вымотанной, Лав. — Его голос звучит как невероятно нежная колыбельная.

Неужели это так сильно бросается в глаза? Правда в том, что чем ближе тот самый роковой день, когда мы все должны будем отправиться в Грецию навстречу неизвестности, тем более кошмарными становятся мои ночи, а тревога буквально сжирает меня заживо в часы бодрствования.

Я до безумия боюсь провалиться. Боюсь запороть миссию. Боюсь, что кто-то из них пострадает. Боюсь, что случится нечто куда более страшное, чем просто ранение. Я бы не задумываясь подписалась на самый мягкий расклад, если бы могла. — Нет, не хочу спать, — возражаю я, но тут же, как назло, сладко зеваю.

— Спи, агент.

— У нас в кои-то веки есть целых два часа наедине, — шепчу я, с трудом преодолевая внезапно накатившее смущение. — Я не хочу тратить их на сон.

Его глаза на пару секунд отрываются от дороги и задерживаются на мне. Солнце уже окончательно село, и опустившаяся тьма мягко очерчивает его профиль, частично скрывая его от меня. Но даже в этой темноте я отчетливо вижу, как на его щеке появляется очаровательная ямочка — верный знак того, что я заставила его улыбнуться.

— И как же именно ты планируешь провести эти два часа?

— Я хочу знать о тебе абсолютно всё, — признаюсь я. — От самых банальных вещей до самых сокровенных, если ты, конечно, сам захочешь ими поделиться. Ну не знаю… твой любимый цвет, планы на будущее, твои страхи, какое блюдо ты больше всего любишь готовить, что делает тебя счастливым… Всё.

— Даже не знаю, имею ли я право на это, товарищ агент. Ну сам рассуди: мой любимый цвет — это слишком личная информация. Я пока просто не готов ею делиться…

Я обрываю его на полуслове, наградив легким шлепком по руке — достаточно аккуратным, чтобы не отвлекать от дороги: — Идиот. Мне следовало пристрелить тебя еще при первой встрече.

Он поворачивается ко мне с понимающей ухмылкой: — Отдыхай. У нас впереди еще всё время мира, чтобы наговориться.

Что-то в его голосе действует на меня настолько успокаивающе, что я безоговорочно ему верю. И правда, стоит ему это произнести, как веки начинают наливаться свинцовой тяжестью. Без понятия, сколько я еще смогу продержаться.

Я снова сладко зеваю: — Обещаешь? — и протягиваю ему мизинец.

Аполлон охотно подыгрывает мне в этом детском жесте, переплетая свой мизинец с моим: — Sou ypóschomai, Agápi. — («Обещаю тебе, Любовь моя» по-гречески).

«Всё время мира» — звучит чертовски правильно.

Сначала я просто балансирую на грани сна и бодрствования; не знаю, сколько это длится, но мне хватает времени, чтобы уловить, как Аполлон начинает тихонько подпевать треку, играющему по радио. Я изо всех сил пытаюсь не провалиться в сон окончательно, чтобы как можно дольше слушать мягкий, обволакивающий бархат его голоса.

По мере того как песня набирает обороты, он становится смелее. Аполлон прибавляет громкость, едва перекрывая звучание радио. У него идеальный слух. Впрочем, слово «идеальный» — это почти оскорбление. У него просто потрясающий голос.

Я искренне хочу не спать, но дикая усталость берет свое: его негромкое пение расслабляет каждую мышцу в моем теле, и я окончательно погружаюсь в глубокий, безмятежный сон.

Просыпаюсь я от нежного прикосновения к лобовой кости. В первую секунду тело срабатывает на автомате — у меня включается инстинкт самообороны: я уже готова выхватить ствол, спрятанный в кармане брюк-карго, и направить его в лоб незнакомцу, который посмел до меня дотронуться.

Но…

— Только не убивай меня, — шепчет Аполлон, вовремя возвращая меня в реальность. — Пожалуйста, тише. Это я.