Поперёк голени шли борозды. Парные, глубокие, уже затянувшиеся. Заживали они правильно, тело работало как надо. Но жизненная сила вокруг ран не собиралась, как собирается у всякого раненого, а стояла тихо. Это и раной не назовёшь. Как раз ощущение такое, будто оттуда пили.

Уж не Владимир ли постарался? Нет, как-то это странно. Сомневаюсь, что в первую очередь он бы взялся кидаться на здешних рыбаков. Так бы он себя выдал.

Егор в себя не приходит не из-за травмы, это уже очевидно. Голова была цела. Просто сознание куда-то ушло из-за встречи с тем, кто его поранил.

– Забираю его в санаторий, – сказал я старосте. – Сегодня же, на нашей повозке. Лечение за мой счёт.

У двери меня догнал его брат Никита. Третьи сутки он молчал, и я не стал его расспрашивать. Мы сели на крыльцо рядом, помолчали, и он заговорил сам, глядя на свои руки.

– Я думал, всё, потерял братку, – голос у него был хриплый. – Его без всплеска взяло, барин. Понимаете? Без всплеска. Сом бьёт, щука бьёт, любая тварь воду рвёт. А тут он сидел на корме и просто сполз за борт, будто его за ноги потянули. Я за ворот успел ухватить. Тяну, а оно оттуда тянет, и сила в нём ровная. И руку я видел, – Никита сжал кулаки. – По борту борозды остались, гляньте на челноке. Пальцы, барин. Как есть пальцы, только длинные и без ногтей. Не человечьи.

– Ты его вытянул, – сказал я. – Запомни из всей той ночи одно это. Вытянул. Остальное теперь моя забота.

Он немного успокоился.

– Матвеевна брешет или нет? – спросил он тихо. – Омутники?

– Вот это я и поеду проверять.

Про туман он вспомнил уже у повозки, когда Егора укладывали на солому. За два дня до той ночи река двое суток стояла в тумане. Белом, плотном, от берега до берега. В октябре, при ясном небе. Деды такого не помнили.

А вот я помнил, что неделю назад из моей купальни ушла вода, которая думает.

К реке мы уже вышли ниже деревни, у глинистого откоса, и Виктор взялся за дело раньше, чем я успел распорядиться.

Он снял сапоги, вошёл по колено и встал, закрыв глаза, а я смотрел, как под водой от его ступней расходится по дну медленная дрожь. Земля под рекой была прежней, и она отвечала его магии.

– Полоса тут, Всеволод, – сказал он через минуту. – По самому руслу идёт. Саженей двадцать шириной. Дно в ней мёртвое. Ил пустой, ракушка створками кверху, ни малька, ни жучка, ни пиявки. А по краям полосы всё живое, как положено. Будто в реке образовался фарватер.

– Куда идёт?

– Вверх, – он открыл глаза и посмотрел на меня. – Против течения. Кто ж по реке вверх ходит?

Тот, кому течение не указ. Тот, кто сам вода.

А вверх по течению, через три излучины, в реку впадал мой ручей. И все ручьи моей земли, если идти против воды, сходились в одно место – к сердцу, к Истоку. Владимир не блуждал.

Он шёл пить из того, что не кончается. Возможно, почувствовал, что на моих землях есть сильное место. Вот и ищет теперь.

– Тишь, – позвал я. – Посмотри воду.

Она лежала у моих ног тёмным кольцом и на зов не двинулась. Впервые за всё время. По связи пришёл образ, короткий и ясный. Тишь видит, а в глубине ничего нет. Однако это “ничего” на неё смотрит.

Я не стал настаивать. Василиск, способный окаменять взглядом, боялся глядеть в реку, и одно это говорило больше, чем весь осмотр Виктора.

Следы на откосе нашёл Захар.

Он присел у самой воды, тронул глину рукой и подозвал меня молча, кивком. По глине, от воды и обратно в воду, шли отпечатки. Ладонь как ладонь, пять пальцев, только длинных, без ногтевых лунок, и шаг между отпечатками был короткий, ползущий.

Цепочек таких по глине шло семь, разных, вразнобой, и свежие ложились поверх старых.

– Не одна тварь ходит, барин, – хмыкнул Захар. – Стая.

Мы продолжили путь. Теперь уже держались предельно осторожно. Я велел своим людям смотреть в оба.

Однако долго спокойствие не продлилось.

Фому твари взяли у мостков, первым из нас.

Он стоял крайним, спиной к воде, докладывал мне про челнок Клюевых, и вода за его спиной не шелохнулась, не пошла кругами, ничего. Просто из неё взметнулись руки и взяли его за пояс и за ворот, аккуратно.

– Фома! – крикнул я и рванулся вслед за ним.

Он успел вцепиться в сваю, а я в него. Тварь тянула из воды, как и говорил Никита Клюев, ровно и без рывков. Свая скрипела, и Фома молчал, экономя дыхание, только сапоги его уже были в воде по голенище.

Данила ударил первым, не дожидаясь команды. Белый огонь пришёл в воду у свай и тут же исчез. Зашипело, встал пар, и всё. Бить огнём в реку было всё равно что бить кулаком в перину, и один удар из дозволенных ему двух мы потратили впустую.

Пока что я не решался давать ему добро на дополнительные атаки, даже несмотря на то, что в поместье фон Штерна ему удалось ударить и в третий раз.

– Не жечь! – крикнул я. – Виктор, дно! Выкинь её на берег!