– Она не просила. Гнала меня с берега.

– Сегодня гнала, – Ярина поднялась. – А завтра у неё не станет сил гнать, и она вспомнит, что у берегового есть сладкая вода. Вот тогда и посмотрим, кто из нас был прав.

Уже в ночи, обходя дом, я заглянул на пост у конюшен. Данила стоял в карауле, бледный ещё, и Фома был рядом, хотя смена его кончилась час назад. Они вполголоса переругивались о чём-то своём, но оба находились лицом к пруду, плечом к плечу, и между ними и водой лежала свежая полоса сухого песка.

А Тиши на пруду больше не было.

Я нашёл её по связи и не сразу поверил. Моя змея ушла с пруда и легла в трёх верстах, у ручья. У того самого, в который, по словам Виктора, сворачивала мёртвая полоса, и лежала она поперёк устья, головой против течения, туда, куда ушёл Владимир и куда вели все ручьи моей земли.

Змея выбрала себе пост сама, и место это находилось ровно на дороге к Истоку.

В кабинете я запер дверь, зажёг лампу и достал из ящика шкатулку с золотым листком, чтобы убрать её в потайное отделение до возвращения Валерьяна.

И замер.

Листок лежал на своём прежнем месте. Почти такой же, каким был вчера.

Но я заметил важное отличие. Он был влажный.

По всей резной поверхности сидела мелкая водяная роса, и одна капля, самая крупная, медленно сползла по прожилке и ушла в бархат.

Вещь, в которой не было ни капли магии, пролежала весь день в запертой шкатулке, в сухом кабинете, за две версты от реки.

И покрылась росой, как трава на рассвете.

Глава 4

Спать я в ту ночь так и не лёг. Шкатулка стояла на середине стола, крышка её была откинута, и листок лежал на бархате в круге света от лампы. Роса на нём успела собраться заново, пока я ходил за инструментом, и самая крупная капля уже висела на нижней прожилке, готовая сорваться.

В прошлой жизни у меня было железное правило для любой непонятной ситуации: прежде чем строить гипотезы, разложи задачу на переменные и проверь каждую по отдельности. Правило это спасало меня на переговорах, в судах и однажды на таможне, и я не видел причин, по которым оно должно было отказать в кабинете с волшебным листком.

Переменная первая: вода могла скопиться на предмете из воздуха, как конденсат.

Я вынул из ящика стопку чистой писчей бумаги, отделил один лист и положил его на стол рядом со шкатулкой. Затем перенёс листок из шкатулки на бумагу, черенком к себе, и засёк время по каминным часам.

Через четверть часа на бумаге проступили два тёмных пятна, оба под резной пластиной, и края их продолжали расползаться у меня на глазах. Воздух в кабинете стоял сухой, печь топили с вечера, и стекло лампы оставалось чистым без единой мутной плёнки. Влага шла из самой вещи, и первая переменная отпала.

Вторая выглядела серьёзнее: предмет мог отдавать воду, которую набрал раньше.

Я промокнул листок полотняной тряпицей насухо, до последней прожилки, и отнёс его на аптечные весы, которые использовал, когда отмерял травы на продажу. Гирьки у меня были выверенные, и я записал вес в столбик на том же подмоченном листе бумаги.

Затем сел в кресло и стал ждать.

Ожидание я скоротал тем, что позвал деда.

Сначала окликнул его по имени, как и всегда, когда мне требовались его желчь и память. Кабинет ответил лишь потрескиванием углей в печи.

Тогда я позвал его так, как учил он сам – через родовую кровь, мысленно обращаясь к духу. На такой зов Валерьян являлся из любого угла имения, ворча и путаясь в призрачной бороде.

Половицы в коридоре скрипнули разок и снова умолкли.

– Дед, – сказал я вслух в пустой кабинет. – Ты выбрал самое подходящее время для обид. Или же с тобой что-то случилось?

Никто мне не ответил, и тогда я откинулся в кресле и прислушался к другому своему постояльцу, к тому, кто жил глубже и о ком дед высказывался неизменно скверно. Вельский молчал.

Часы отбили два пополуночи, и я вернулся к весам.

Листок снова покрылся росой. Мелкие капли облепили всю резную поверхность, от черенка до кончика – ровно такие же, какими застал их в первый раз. Я перенёс его на чашу весов, уравновесил и сверил со столбиком.

Вес сошёлся в точности, до последней доли золотника.

Я записал цифру второй раз, ниже первой, и долго смотрел на две одинаковые строки. Предмет отдавал воду, но его вес оставался прежним. Коряга, отдав влагу, становится легче, и мокрое сукно становится легче, и любая вещь этого мира, расставаясь с водой, платит за это весом.

Мой же листок платить за воду не желал совсем.

– Ты не мокнешь, – сказал я ему. – Ты истекаешь.

Родник тоже отдаёт воду и не мелеет, потому что вода идёт сквозь него из глубины. Только у родника есть жила, которая его питает, а у деревянной пластины в запертой шкатулке, в сухом кабинете, за две версты от ближайшей воды никакой жилы быть не могло.

На полке у окна завозились, и по столу пробежала знакомая тень.