Я перестал есть. Ложка легла на скатерть сама собой, и я отставил чай, глядя на Степана. От нас, через подземные воды, которые выводят куда угодно, сбежал очень сильный водный маг.

Куда угодно означало в том числе и в реку, которая кормит рыбой всю нашу округу.

– Страшно им, – повторил я. – Почему это?

Степан развёл руками, и по лицу его было видно, что сам он мужицким байкам значения не придал.

– Рассказывай подробнее, – велел я. – Всё, что говорят. Что именно теперь пугает деревенских мужиков?

Глава 3

Степан покосился на дверь, будто проверял, не слушает ли кто из коридора, и заговорил вполголоса.

– Сети режет, барин. Мужики ставят с вечера, а к утру достают располосованные, и не рыбой – она так не рвёт. Ровно ножом, только нож этот имеет пару: две прорехи рядом, потом ещё две. У Матвеевых челнок нашли под Старой мельницей, перевёрнутый, а вёсла целые, оба лежат рядышком на воде и не уплыли. Бабы у мостков след видели. По воде шёл, против течения, а ветра не было.

– Что ещё за след? – не понял я.

– А как от лодки, барин, только лодки никакой нет. Вода расходится, и всё тут, – Степан помялся. – И старуха Матвеевна своё твердит. Мол, омутники проснулись. Ей девяносто второй год, её саму этим словом в детстве пугали, чтоб к воде не лезла. В тихом омуте, говорит, они и живут, ждут своего часа. Я бы и внимания не обратил, да только после того, что с братьями Клюевыми стряслось...

– Погоди, Степан. И опять туда же! Почему ничего мне не рассказал сразу?

– Так вы заняты были, барин! Да и потом, брат воротился, горя не случилось, – растерялся Степан. – А я слухам тоже лишний раз не верю. Они порой такие – смех один да и только. Кто знает, на что у них там сеть напоролась.

– Рассказывай, что с братьями? – перебил его я.

– Ушли на ночную ловлю вдвоём, а вернулся один Никита. Второго, Егора, из воды вытащил еле живого. Наглотался тот, и поранило его. Лежит теперь дома, в себя не приходит третьи сутки. А Никита молчит. Здоровый мужик, борода лопатой, а сидит у братовой лавки и молчит.

Виктор оторвался от своих мыслей.

– А ведь рыбой у нас три деревни кормятся, – сказал он, глядя не на меня, а куда-то в свои подсчёты. – Зимой она треть стола занимает. Если река до ледостава так и простоит пустая, к весне будет голодно. А на голод из губернии приезжают уже не монстры, а комиссии.

– У меня трое на рыбной диете расписаны, – негромко добавила Лиза. – Заменить нечем, я уже смотрела.

Я отодвинул чай, потому что всё сходилось в одну сторону, которая мне не нравилась. Неделю назад из моей купальни через подземные воды ушёл маг, который пьёт живое как воду. А теперь на реке, куда те воды выводят, что-то режет сети и людей, а потом ещё не оставляет следов.

Совпадением всё это могло оказаться с тем же успехом, с каким пожар совпадает с поджигателем.

– Собирайтесь, – сказал я. – Едем сегодня. Виктор, Данила с Фомой, Тишь. И пошли за Захаром, пусть возьмёт двоих. Сначала Васильевка, потом река.

– А мне? – спросила Лиза.

– А тебе я привезу пациента. Судя по рассказу, помощь твоя точно понадобится.

***

В Васильевке я сразу обратил внимание на мостки. Пусто, никого нет.

Природа этого места работала не как в других городах или деревнях. Весной и в начале лета река подсыхала, а к осени разливалась во всю ширь. Поэтому при первом знакомстве с рекой я отмечал, что можно её пройти вброд. Потом река наполнялась, и сейчас я видел её в полную ширь.

А деревенские ещё и сказывали, что каждый год река себя по-разному ведёт. Я и сам заметил такую водную особенность, как и с лесом. Озёра на моих землях могли то появляться, то исчезать.

Лес договаривался с водой, и они вместе решали, где всплывёт новое пятно воды и когда уйдёт под землю. Но растений лес “на дне” не оставлял, а потому я и оставался слеп. Только если их остатки или водоросли искать. Или на худой конец с мавками договариваться. Но и это не даёт зрение, скорее возможность ощутить лишь частичку скрытого.

Сейчас же, несмотря на то, что день стоял ясный, самый рыбацкий, на берегу не было ни лодки, ни мальчишки с удочкой, и сети висели по заборам сухие. Деревня жила спиной к реке, и уже по одному этому было видно, до чего ей страшно.

Бабы говорили охотно и путано, перебивая друг друга. Мужики коротко и неохотно, глядя мимо. Слово “омутники” здесь произносили, не понижая голоса, буднично. Старуха Матвеевна, сухая и прямая, как жердь, изложила мне всё, что помнила с девичества. В омутах живут, наверх не ходят, берут только того, кто сам к ним свесится. Так было при её бабке и при бабке её бабки.

– А теперь, барин, они сами ходят, – закончила она и поджала губы. – Стало быть, кто-то их поднял. Сами бы не встали.

К Клюевым меня проводил староста.

Изба стояла справная, но в ней пахло болезнью. Егор лежал на лавке под тулупом, и я прочёл его по-лекарски раньше, чем присел рядом. Он был жив, лёгкие чистые, воду из него выгнали правильно, и рёбра остались целы. А вот дальше начиналось то, из-за чего мне пришлось осматривать его куда внимательнее.